Книга Тайна дома на холсте, страница 30 – Юлия Евдокимова

Как он преображался, когда в руках появлялась кисть! Лицо его озарялось светом, словно на него падал луч солнца, глаза загорались.

Никто никогда не вызывал во мне таких противоречивых эмоций — раздражение, нежность, тоску и гнев. Он бросал мне вызов и сбивал с толку, и как только мне казалось, что я понимаю, кто он и чего хочет, он тут же делал что-то, чтобы изменить моё мнение.

В один момент он бессердечно отворачивался от меня, а в следующий — смотрел с такой нежностью, что мне стоило огромных усилий, чтобы не броситься ему в объятия. Я не понимала его, как и свою реакцию на него, — и это меня раздражало, настораживало и вызывало немалую обиду.

Как он писал! Он запечатлевал образы на холсте, отмечая детали, которые другие никогда бы не заметили, даже если бы часами смотрели на одну и ту же сцену.

Порой казалось, что люди на его картинах живут своей жизнью: вот только что никого не было возле ущелья — и вдруг на твоих глазах появляется фигура странника. Добавьте к этому невероятную красоту пейзажей — и вы поймёте, что в его холстах жило волшебство.

Благодаря ему я занялась живописью. И пусть мои картины были лишь жалким подобием настоящего искусства и я никому их не показывала, я продолжала рисовать.

В то лето, которое казалось таким далёким, Вересаев с удовольствием проводил уроки на открытом воздухе.

В тёплые, сухие дни он провожал меня на один из холмов. Иногда мы несли мольберты и холсты, иногда только альбомы для эскизов, но неизменно в хорошую погоду мы брели по окрестностям, чтобы запечатлеть ту или иную сцену кистями или углём.

Поначалу я ненавидела эти вылазки, желая оставаться дома, веселиться и заниматься всем, что придет в голову. Я никогда не могла усидеть на месте. Пейзажи… Они оставляли меня с чувством разочарования и полной неспособности к живописи.

Однажды днём в конце июня, после очередной неудачной попытки запечатлеть свет, движение или жизнь в пейзаже передо мной, я бросила кисть с криком отчаяния. Меня так и подмывало сорвать холст с мольберта, бросить его на пол и растоптать; беда в том, что подготовка новых холстов требовала времени и усилий, и я не хотела тратить впустую уже натянутые и покрытые отвратительным грунтом.

— Зачем вы заставляете меня это делать? — возмущалась я, расхаживая взад-вперёд по тесному кругу перед мольбертами. — Вы же знаете, что я не умею писать пейзажи.

Он молча наносил краску, наклоняясь к своему холсту. Потом выпрямился.

— Потому что вам ещё предстоит освоить некоторые навыки.

— Но я не хочу рисовать пейзажи! Я не знаю, как это делается, — я всё больше злилась от его спокойствия.

Он отошёл на шаг, чтобы оценить свои старания.

— Возможно. Но всё же есть элементы написания пейзажа, которые применимы к человеческой жизни.

Я упёрла руки в бока:

— Например?

Он поднял взгляд, и щеки мои покраснели.

— Свет и тень. Тон и глубина оттенков. Текстура.

— Вы говорите о… жизни? Этому нельзя научиться.

Он покачал головой:

— Вы можете научиться тому, как солнечный свет влияет на ваши объекты. Как он насыщает цвет или искажает текстуру.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, прежде чем я успела что-либо сказать:

— Все навыки, которые вы освоите, рисуя пейзажи, пригодятся и в жизни. Вы почувствуете жизнь так, как никто другой.