Книга Тайна дома на холсте, страница 83 – Юлия Евдокимова

Почему же его отсутствие создаёт такую пустоту?

Нелюдимый, немногословный художник в круглых очках, немного похожий на Чехова… Я не могу представить, что мы когда-нибудь будем вместе, из этого ничего не получится. Он уедет на Урал, я останусь здесь или вернусь в Петербург. Мы напишем друг другу два письма — и замолчим навсегда. А может и писем не будет. Что же так томит мою душу?

Я смотрела на воду, на отражение уходящего солнца, и не находила ответа.

А потом я увидела его.

Он вышел из леса, на плече — мольберт и сумка с красками. Походка усталая, но легкая, как у человека, который нашёл то, что искал.

Он ещё не видел меня, смотрел под ноги, выбирая дорогу.

И в тот миг, когда он поднял голову и наши взгляды встретились, мир снова вспыхнул. Закатное солнце заиграло в воде, река засияла золотом и медью. Деревья, ещё минуту назад серые, снова стали зелёными, и небо над ними — глубоким, синим, бесконечным.

Я не улыбнулась. Но внутри всё сжалось.

— Вы сегодня не работали, — сказала я, когда он подошёл.

— Работал. В лесу. Там свет интереснее к вечеру.

Он поставил мольберт, взглянул на меня поверх очков.

— А вы меня искали?

— Идёмте, — сказала я. — Я поставлю самовар.

Он удивился, я видела это в его глазах, но не отказался. Ведь это не было вопросом.

Дома я велела служанке подать самовар и достать оставшиеся от обеда пирожки. Петр сидел в кресле у окна, положив руки на колени, и выглядел неловко, как человек, который не привык, чтобы о нём заботились.

— Вы не против, что я не переодеваюсь к чаю? — спросила я, бросив взгляд на своё домашнее платье.

— Если вы не против, я тем более.

Мы рассмеялись. И это первый раз, когда я слышала его смех — тихий, почти мальчишеский.

Чай был горячим, с мятой, — служанка не ошиблась с травами. Пирожки рассыпались в руках, и Петр всё никак не мог удержать начинку, она падала на блюдце, и он ловко подхватывал её пальцем.

— Вы не похожи на художника, — сказала я.

— А как должен выглядеть художник?

— Ну… не знаю. Громким, лохматым, с бантом на шее.

— Это даже не про моего брата Василия, — улыбнулся он. — А я — тем более другой.

— Другой, — согласилась я.

— Художник… наверное это слишком общее слово. Я называю себя видописцем. Я не хочу ничего приукрашивать, я хочу зафиксировать то, что видят мои глаза. Везде, от юга до севера. Потому что пейзажи этой страны такие разные, но все они прекрасны. И порой красота даже в обыденности. Я хочу показать это тем на юге, кто никогда не видел севера, тем на Кавказе. кто никогда не приедет на Урал.

Он говорил страстно, искренне, запнулся, смущенный своей горячностью.

Мы пили чай и говорили о пустяках. О том, как его брат Агафон расписывал церковь в Елабуге и пролил ведро краски на пол, и настоятель заставил его мыть доски три дня. О том, как я однажды порвала любимое платье на приёме у губернатора и пришлось изображать, что так и задумано.

— И поверили? — спросил он.

— Никто не проверял, — ответила я. — В свете главное — не оправдываться. Чем глупее поступок, тем увереннее ты должен его защищать.

— Вы так и живете? — спросил он.

— Так и живу, — сказала я. — Иногда получается. Иногда вызывает возмущение.

Потом мы замолчали. Но молчание не было тяжёлым как вода в заливе в безветренный день. Это было молчание, полное счастья.