Книга Желтый уровень опасности, страница 50 – Брит Бильдёэн

— Дорте небось как войдет, так и раскритикует сервировку, – говорит он.

— Я приглядела бокалы для красного вина, но к разным-то блюдам подадут, разумеется, разные вина. Я хотела взять на кухне бокалы для белого и рюмки для десертного, но там никого не было. Вот я и поставила эти высокие узкие бокалы, хоть я и знаю, что Дорте не любит пить белое вино из обычных бокалов для белого. Ей подавай бокалы пошире, что-то там такое с носом, но я ведь не могу поставить по два бокала, и оба для красного? Вот и не знаю. Она меня убьет.

— Ну-ну. Не убьет. А по мне, так все как надо.

Анетте фыркает.

— Послушай, – говорит Ян Инге. – Я вот что подумал. Пусть Лабан полежит здесь за ужином сегодня вечером. Можно же сделать исключение… раз он заболел.

Ноги не держат Анетте, надо сесть. Коленки трясутся странной такой дрожью, она не помнит, чтобы такое бывало с ней раньше.

— Вот именно на этот раз они, наверное, и не захотят делать исключение. Кому нужна в столовой за праздничным ужином больная, вонючая собака!

— Но Уле производит впечатление разумного человека. Никто же не сможет получить удовольствия от богатого стола, зная, что Лабан лежит совсем один и…

Ян Инге замолкает. Потом продолжает:

— Я думаю, все поймут. Нам не успеть постирать его лежанку. Но можно же попросить пару-тройку старых одеял. Он мог бы лежать… вон там, например. – Ян Инге показывает в уголок. – Чтобы ему было видно нас. А нам его. Чтобы быть вместе.

— Последние в его жизни часы, – бормочет Анетте.

— Дa. Именно так.

Голос Яна Инге тверд. Такое впечатление, что он отрепетировал свои слова.

— Надо думать рационально. Очевидно, Лабан умрет. Никто не пошлет санитарный вертолет за больной собакой. И мы ничего не можем сделать. Но если все пойдет так, как говорит ветеринар, то ему на какое-то время станет лучше, прежде чем снова станет плохо. Тогда у нас есть, может быть, несколько часов, пока все будет как бы нормально. И мы сумеем высидеть этот ужин и отметить этот юбилей. Согласна?

Анетте тяжело опирается о стол. Праздничный стол, который она накрыла в какой-то прострации, без мысли о том, что скоро они в самом деле сядут за этот стол, будут поднимать бокалы, и чокаться, и есть, и разговаривать, и вспоминать былые дни. Неужели она и правда будет через полчаса стоять здесь и держать речь в честь родителей, речь, написанную, когда все было пусть не безмятежным, но, во всяком случае, благословенно нормальным?

— Я не в состоянии делать вид, что ничего не случилось, – стонет она.

— Мы и не будем делать вид. Твоим родителям тоже нужно знать правду.

— Они знают. Я им рассказала уже. Но… а где же они?

Во всей этой сумятице она совершенно забыла о стариках. И понятия не имеет, где они. Задумывается. В холле никого не было, когда она везла через него тележку с посудой. Странно, что она тогда не обратила на это внимания.

— Наверняка у себя в номере, – говорит Ян Инге.

— Бедные мои. Мы их вытащили в эту глухомань и не обращаем на них никакого внимания. Дорте тоже хороша, ей позарез нужно было закатить этот юбилей. А теперь бегает за хозяином. Он же женат!

Ян Инге поднимается, подходит к ней. С рассеянным видом похлопывает ее по плечу. Она знает: ему кажется, что она ведет себя как ребенок. Но в ней темным и жадным цветком распускается ярость.