Книга Правила игры, страница 27 – Анастасия Вежина

Срежет меня.

— Ира… — я произнесла её имя тихо, будто оно могло смягчить реальность. — Я знаю.

— Нет, — она покачала головой. — Ты не знаешь. Ты помнишь, откуда ты вылезла? Помнишь, как ты боялась не заплатить за квартиру? Помнишь, как ты работала на двух работах и улыбалась так, будто тебе не больно?

Я замерла.

Это всегда было моим табу. Прошлое — грязное слово. Я зацементировала его в фундамент, чтобы он не выползал наружу.

Но Ирина умела видеть трещины.

— Я не вернусь туда, — сказала я наконец. Голос вышел ровным, но внутри что-то сжалось так, что стало трудно вдохнуть.

— Вот, — Ирина ткнула пальцем в воздух. — Вот это. Это и есть твой главный страх. Не любовь. Не мужчины. Не «слабость». Нищета. Быть никем.

Я заставила себя сделать вдох медленно. Раз. Два. Как будто дыхание — это тоже регламент.

И вдруг я увидела себя со стороны. В отражении.

У нас за спиной было большое зеркало — яркий свет из-под потолка бил в него так, что лица казались резче, чем в реальности. Я посмотрела на своё отражение и увидела то, чего не хотела видеть: не «железную леди». Женщину, у которой под глазами усталость, а в глазах — слишком много жизни для офисной маски.

Дыру в броне.

Ирина смотрела на меня в этом зеркале — и я поняла: если она видит, то Крылова тоже увидит. И Крылова не будет молчать.

— Хорошо, — сказала я. — Что ты предлагаешь?

Ирина выдохнула, будто наконец получила доступ к моему мозгу.

— Дистанцируйся, — сказала она жёстко. — Стань снова холодной. Без улыбок. Без «человеческого». Закрой всё. Потому что у Крыловой мозг как бритва. Она ищет рычаги. И если рычаг — мужчина, она будет давить туда, пока не щёлкнет.

Мне захотелось возразить. Сказать, что Максим не рычаг. Что он не давит. Что он уважает границы. Что он не токсичный, не собственник, не играет в спасателя.

Но чем больше я думала об этом, тем яснее понимала: как раз поэтому он и опасен.

Потому что рядом с ним легче. А «легче» — это расслабиться. А расслабиться — значит ошибиться.

А ошибка — значит проиграть VP.

И вернуться туда, откуда я вылезла.

— Я не могу, — сказала я тихо.

Ирина накрыла ладонью мою руку — коротко, крепко.

— Можешь, — сказала она. — Ты всю жизнь так делала. Просто сейчас тебе впервые жалко.

Вот это было самое точное слово. Не «страшно». Не «больно». Жалко.

Жалко терять то, что только-только стало похожим на нормальную человеческую связь. Жалко снова превращаться в ледяную фигуру, от которой все держатся на безопасной дистанции.

Но жалость — не инструмент. Это роскошь.

— Хорошо, — сказала я. И услышала, как мой голос снова становится тем самым, которым я выигрывала десять лет. — Я дистанцируюсь.

Ирина кивнула. В её глазах мелькнуло облегчение и что-то похожее на печаль.

— И ещё, — добавила она. — Если он хороший… он поймёт. А если не поймёт — тем более держись дальше.

Я поднялась первой. Как всегда. Пальто на плечи — как броня, застёгнуть пуговицы — как закрыть доступ к себе.

— Спасибо, — сказала я.

Ирина подняла брови.

— За что?

— За то, что ты не врёшь мне, — ответила я.

Она улыбнулась — живо, по-человечески.

— Иди. Делай свою холодную королеву. Только не забудь: ты всё равно человек.

Я вышла из кафе, и воздух на улице ударил холодом. Машины шли потоком, светофор мигал, город жил. Я шла к офису и повторяла себе: дистанция — это безопасность. Дистанция — это контроль. Дистанция — это VP.