Книга Правила игры, страница 30 – Анастасия Вежина

Анна Сергеевна не сказала ни слова. Но её пальцы побелели на подлокотнике, ногти впились в пластик. Дыхание стало поверхностным. Она смотрела вперёд, в одну точку, и это была не концентрация. Это было удерживание себя.

Я не касался её. Не имел права. Любое касание — это территория. Но я мог быть голосом, который возвращает мозг обратно.

— Анна Сергеевна, — сказал я тихо, не поворачиваясь к ней всем корпусом. — Вы не любите турбулентность?

Она молчала секунду, будто решала: признать или сделать вид, что всё нормально.

— Нет, — ответила наконец. — Не люблю.

Слово «боюсь» она не произнесла бы даже под угрозой увольнения.

— Понимаю, — сказал я. — Тогда давайте отвлечёмся. У нас есть десять минут, пока будет трясти. Я коротко пройдусь по структуре презентации, а вы поправите меня, если я что-то упускаю.

Её плечи не расслабились, но дыхание стало ровнее — мозг переключился на задачу.

— Давайте, — сказала она.

Я начал говорить — спокойно, уверенно, без лишнего героизма. Про цель встречи, про ключевой инсайт, про то, где клиент начнёт спорить, и как мы оставим ему выбор, но не отдадим стратегию. Я специально держал темп речи равномерным. Ровный голос — это тоже опора, если человек не хочет опоры руками.

Самолёт снова качнуло. Анна Сергеевна на секунду замолчала, потом тихо уточнила:

— В блоке «риски» вы добавили пункт про ретаргет?

— Да, — ответил я. — Но формулировку сделал максимально сухой, чтобы не выглядело как «мы оправдываемся». Просто факт: риск, причина, контрмера.

Она кивнула. И впервые за всё утро в её голосе прозвучало что-то живое:

— Хорошо.

Ещё несколько минут — и тряска стала слабее. В салоне люди снова начали разговаривать нормальными голосами.

Анна Сергеевна отпустила подлокотник так, будто только сейчас поняла, что держала его. Не посмотрела на свои пальцы. Не проверила, не дрожат ли. Она вообще не любила фиксировать слабость.

Я сделал вид, что листаю документ. Но на самом деле я запомнил: страх у неё есть. Просто он у неё дисциплинированный.

В Пулково нас встретил ветер. Он влетел в лицо, когда двери терминала открылись, — резкий, влажный, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то северным. Такси стояли в ряд, люди суетились, тянули чемоданы, ругались с навигаторами.

Анна Сергеевна вышла в тонком пальто, и я увидел, как она невольно вздрогнула — не по-девичьи, а как человек, которого застали врасплох.

Я снял пиджак почти автоматически. И снова остановился на полшага: нельзя навязать заботу, даже если она очевидна.

— Здесь холодно, — сказал я. — Можно я накину вам пиджак? Если некомфортно — не буду.

Она посмотрела на меня. Взгляд прямой, оценивающий — и в нём было то, что я теперь узнавал: секундная борьба между «не надо» и «мне правда холодно».

— Можно, — сказала она спокойно.

Я накинул пиджак на её плечи быстро, не задерживая рук, не касаясь шеи. Пиджак пах моим домом — деревом и чем-то нейтральным. Я поймал себя на мысли, что это слишком интимная вещь для публичного места, и тут же одёрнул себя: это просто ткань, просто тепло.

Она поправила лацканы, будто возвращала контроль. И сказала:

— Спасибо.

Мы сели в такси. В салоне было тепло, пахло дешёвим освежителем и мокрыми ковриками. Анна Сергеевна открыла ноутбук на коленях и тут же ушла в работу, как в убежище.