Книга Измена. Формула предательства, страница 22 – Галина Колоскова

Я смотрю на него и не чувствую ничего. Ни злости, ни боли, ни даже презрения. Пустота. Он — призрак. Призрак Инны, умершей год назад в дверях собственной спальни.

Киваю Алексею. Он открывает дверь. Не нараспашку. Ровно настолько, чтобы его фигура заполнила проём.

Антон замирает. Его взгляд скользит по широким плечам Алексея, по лицу со шрамом, по жёсткой, собранной позе. Потом он заглядывает за его спину, видит меня. Его глаза расширяются.

— Инна… — начинает он.

— Чего пришёл? — голос Алексея режет воздух.

— Я… я к Инне. Мы должны поговорить.

— Она не хочет с тобой разговаривать. Уходи.

Антон пытается прорваться.

— Инна, пожалуйста!.. Пять минут! Я всё осознал! Юля оказалась стервой, всё вынесла, обобрала… Я был слепым дураком!

Алексей не двигается. Его молчаливое присутствие — это стена. Непробиваемая.

— Пусть скажет, что хотел, — подаю голос из-за его спины. — И уходит.

Муж, не отворачиваясь, делает едва заметный шаг в сторону, открывая мне обзор. Замираю рядом.

Антон смотрит на нас. На меня — похудевшую почти до прежних размеров, с короткой стрижкой в джинсах и домашней футболке. Красивую даже без макияжа, с прямым, уверенным взглядом. На Алексея — в его боевой готовности. Потом его взгляд замечает интерьер за нашей спиной. Светлую гостиную, качественный ремонт, игрушки Марка в корзине.

В его глазах происходит сдвиг. Осознание, что провалился в другую реальность. Что жизнь, которую бросил как ненужный хлам, не рассыпалась в прах, а стала в тысячи раз прочнее, красивее и в ней для него нет места.

— Инночка… — голос предателя срывается. — Я всё понял! Был слепым дураком! Унижал тебя, а ты такая… Посмотри на нас! Мы должны ради сына…

Он протягивает мне букет и медведя. Жалкие дары мира, который он не ценил.

Смотрю на него и не нахожу нужных слов.

— Ты был слепым дураком, — отчётливо выговариваю каждое слово. — И останешься им. Потому что не осознал, а проиграл. Решил, что жизнь преподнесла тебе новый приз, а он оказался бракованным. Это не раскаяние. Это — жадность проигравшего.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я поднимаю руку.

— Мне не нужно твоё «прости». Моему сыну не нужен отец, называющий его мать «бегемотом». Ему нужен живой пример силы, достоинства, верности. И он у него уже есть.

Я кладу руку на предплечье Алексея. Он накрывает мою кисть ладонью. Шершавые, сильные пальцы переплетаются с моими.

— Моё будущее, — терпеливо поясняю, глядя в поблёкшие глаза Антона, — не в твоих жалких розах, а в квартире, купленной на честные деньги. В моей работе. В моём сыне. В человеке, который увидел во мне не «корову», а крепость. И захотел её не сломать, а защитить. Теперь — уходи. И не возвращайся. В следующий раз дверь не откроют.

Лицо Антона — маска унижения, злости, бессилия. Он бросает взгляд на Алексея, бормочет что-то невнятное, роняет букет и медведя на пол, разворачивается и быстро идёт к лифту.

Алексей закрывает дверь. Мы стоим в холле. Тишина снова заполняет пространство. Он поворачивается ко мне.

— Прости, что влез.

— Не извиняйся. Ты именно там, где должен быть.

Он смотрит на наши сцепленные руки, поднимает взгляд на меня.

— Значит, разрешаешь остаться? Пусть и на удалёнке.

Я не отвечаю словами. Прижимаюсь лбом к широкой груди. Он замирает на секунду. Сильные руки осторожно, будто боясь сломать, обнимают меня. Твёрдо. Надёжно. Он наклоняется. Сердце переполняют чувства. Тянусь навстречу его губам. Мы оба знаем, что созданы друг для друга.