Книга Нино и ее реальность, страница 6 – Анна Теплицкая

Я ступила на гранитную дорожку, раскрошившуюся на раскаленной почве и потерявшую большую свою часть, и неуверенно сделала несколько шагов. Гранатовое дерево у входа исчезло –  исчезло все. Лоза агонизировала: переспелый виноград, плотно скрученный липкой паутиной в темные коконы, падал сверху и вяз на камнях. Трава изобиловала сорняками, среди которых змеились протоптанные тропинки. Качели у стены. Те самые, крашенные в красный и желтый, скрипнули, испугав меня. Я провела рукой по дверной ручке –  заперто. Я помнила, как сдвинуть ключ в замке, вниз и влево.

— Рас эдзэбт ик, ха?^[5] –  окликнул меня старушечий голос.

— Меня зовут Нино Кецховели, –  громко сказала я.

— Нино, швило, шен хар?^[6] Гамарджоба, Нино, генацвале!^[7]

Бабка заплакала и сжала меня в объятиях. Шептала мне в шею и в плечи. Было не совсем приятно, но какая-то часть сжалась от того, какая она проникновенная. Кто это, я не имела никакого понятия. Она объясняла по-грузински, срывая голос и жестикулируя, а я чуть кивала не в такт.

— Тинико? Зурико? –  удалось вставить мне знакомые имена в ее протяжную песню.

Она всхлипнула, достала бумажку и написала номер.

— Тинико?

— Ахла мо́влэн^[8]. –  Бабка вскинула руку, пошарила в бездонном кармане и выудила тяжелую связку ключей. –  Щемоди, щемоди!^[9]

Я, понурив голову, побрела за ней. Мы зашли в пустой дом, и она, расцеловав меня напоследок, вдруг исчезла, оставила меня в месте, где все неузнаваемо знакомо. У двери висел пакет с кроссовками сорокового размера. Комнаты служили складом для чьих-то вещей: матрас у стены, одежда, разбросанная на пыльном диване, поломанный велосипед без цепи, несколько деревянных икон, захламленная веранда. Я открыла ящик и тут же закрыла. На каждом столе пепельница, полная толстых желтых окурков. Они были здесь везде: в банках из-под фасоли, в горшках с мертвыми растениями. Такие следы оставляют мужчины, которые живут на бегу, спят на диванах и уходят до рассвета. Дом был заброшен, но не покинут.

Я поднялась по лестнице. Пахло старым постельным бельем. Я забыла, что запахи не исчезают. Это смесь крахмала, застоявшегося тепла и розовой воды –  бабушка Лиза стирала каждую среду, и после этого весь дом еще несколько дней источал тонкий сладковатый шлейф. На втором этаже все так же стояло старинное зеркало в узкой резной раме; мы с Ией кривлялись перед ним, как и позже перед любым другим. Когда я взглянула на свое отражение, мне показалось, что оно обращено не внутрь, а наружу.

Остальные комнаты не подкинули мне ни единой вещи, которая бы напомнила о детстве. Я думала, что почувствую себя вновь маленькой, любопытной и раздувающейся от счастья, а я чувствовала себя тридцатичетырехлетней женщиной в доме, где ей больше нет места. Только на чердаке я нашла наш с Ией настольный проигрыватель: черный в цветочек. Сердце затрепетало, и я бережно погладила прозрачную крышку, стирая пыль, пробежалась пальцами по кнопкам, которых уже давно никто не касался.

В дальнем углу небольшая коробка, в ней кукла, одетая в самодельное платье, мятая открытка, фотография с двумя обнимающимися девочками. Все это было невыносимо живым. Присмотревшись, я сначала увидела знакомое платьице, свои красные сандалии, а потом уже узнала себя. На обороте подпись «Нино и Тата», но Тату я забыла напрочь.