Книга Нино и её призраки, страница 73 – Анна Теплицкая

«Вот же ты мразь, Ия», — подумала взрослая я, шлепая за ней. Всю жизнь она казалась мне грузинской гордячкой, образцом самодостаточности и неповиновения, я завидовала ее умению ставить остальных на место, высказывать и защищать свою позицию. Ее авторитет рос и из-за Гелы: в какие-то моменты мне казалось, что даже он гнется под тяжестью ее характера, хотя и не показывает это напрямую.

Теперь я видела грубиянку и даже воровку, которой многое прощается благодаря любви родителей.

Мне даже немного стало жалко Лейлу: она ждала, что старшая дочь будет ее соратницей и помощницей, а они так и не смогли найти общий язык. Только сейчас я поняла, что Лейле всю жизнь доставалось — сначала от Гелы, потом от дочери, а после смерти бабушки Кетеван она осталась совсем одна.

Не вставая с подушки, Ия ногой подцепила пакет, вытащила оттуда несколько упаковок сухариков «Емеля», швырнула мне зеленую, с чесноком — взрослая я от ностальгии чуть не разревелась, — следом кинула Frystyle. Я смотрела во все глаза: это был наш любимый сок со вкусом кактуса и лайма, который мне уже лет пятнадцать не попадался. Ия сделала громкий глоток, открыла сухарики и заговорила про то, какие у нее ужасные отношения с матерью. Она крыла Лейлу на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, особо грубые слова произносила на грузинском. Благодаря Ие я хорошо знала эту часть языка.

Мы отражались в маленьком зеркале двери шкафа. Помню, в две тысячи шестом году я решила взяться за себя: поменяла привычки, манеру одеваться, работала над походкой и искусственно занижала голос. Я выпрямила волосы, отрастила соболиные брови, надела лифчик. Однажды я всю ночь провела у зеркала, пытаясь научиться изгибать правую бровь, это придавало моему лицу нахально-насмешливое выражение, которое мне очень шло. Я не сомкнула глаз, но к восьми утра все стало получаться. Пятнадцатилетняя Нино кивала и жевала сухарики, вкус химического чеснока был потрясающим.

— Я — папина дочка. Только в последнее время у меня и с ним не ладится. Наверное, надо сбегать из дома, — заключила Ия.

Это сейчас я знала, что никуда она не сбежит, а в пятнадцать это произвело на меня впечатление: Ниноша занервничала, заерзала, представила, как она будет жить в Питере совсем одна, без Ии. Как, она больше не увидит Гелу?

— Брось ты, — фыркнула я, изображая равнодушие. — Подумаешь, поссорились! К тому же у тебя денег нет, куда ты сбежишь?

— Лат’ираки^[20]. Вообще-то, есть, — соврала Ия.

— Врешь.

Ия знала, что отец не может на нее сильно сердиться. Они часто ругались, но Гела быстро остывал, хотя в разговоре мог позволить себе излишнюю резкость. Она грубила ему, но он все равно заходил к ней вечером с кружкой горячего чая, и из-за этого она уверилась в своем неоспоримом превосходстве.

Это было тягучее воспоминание, сотканное из Ииных рассказов и бессонных предутренних часов; такие вещи не остаются в памяти надолго, это не то, что мы хотим переживать раз за разом, мы не возвращаемся к ним, когда нам грустно, но именно они сильно влияют на наше взросление; это то, из чего мы сделаны. Кажется, все мои фантазии зародились именно в то время.

Несколько раз я пыталась осторожно расспросить ее об отношениях Гелы и Лейлы, она говорила, что родители познакомились в Тбилиси и почти сразу поженились, сначала появилась Ия, через несколько лет Леван. Я хотела узнать, кто в кого влюбился, но Ия завела любимую шарманку: стала рассказывать про своего дядю, который был храбр, как молодой лев. Я никогда его не видела, но по ее рассказам представляла какого-то грузинского рыцаря с благородным сердцем, чистой душой и сильной волей. «Какое несчастье, что он все-таки погиб, я уверена, мы бы с ним были лучшие друзья», — обычно заканчивала она. Я уже сто раз слышала об этом, но с удовольствием слушала снова и снова, в ночной тишине под громкое тиканье секундной стрелки.