Книга Нино и её призраки, страница 76 – Анна Теплицкая

Телефон звякнул. Алексей Александрович пишет мне невероятно трогательные сообщения — видимо, меня всю ночь от воспоминаний глючило. «Будешь просыпаться ночью… Ты дома. Ничем не болеешь. Никто от тебя ничего не скрывает. Все, что ты слышишь, это показалось». Какой непредсказуемый человек: жесткий и ласковый, заботливый и иногда такой равнодушный, любящий меня и любящий работу. Нет, наоборот, сначала работу, а потом меня.

Пятнадцать минут первого, сижу, как идиотка, заполняю табличку для Романа Николаевича. Проблема. Я устанавливаю шрифт на шестнадцать, чтобы было удобнее читать. На шестнадцать! Не за горами и семьдесят два. Когда я заполняла данные о несуществующей бизнес-игре для участников клуба, заглянул Воробушек.

— Нино, зайди ко мне.

Вот так, да, Миш? Ни здрассте, ни подмигивания, все, стоило проработать тут месяц, как я для него уже и не женщина, славно! Я одернула юбку и, покачивая задом, направилась к нему в кабинет. Воробушек на мои бедра и не смотрел, ковырялся в своем столе, а потом выдал мне чистый лист и ручку.

— Слушай, мне очень-очень жаль, но я вынужден просить тебя написать заявление по собственному.

— Что? — не поняла я. — Ты это мне?

Первой мыслью было то, что он услышал наши с Фросей тупые разговоры.

— Тебе. У меня жена, и то, что случилось в пятницу… в общем, так будет лучше.

Вот в чем дело… Я сделала протестующий жест. Этот разговор вызвал во мне не агрессию, а какую-то неловкую жалость. Его большое лицо стало очень грустным и виноватым — как он боится Лерку Воробей.

— То есть ты увольняешь меня из-за того, что я ношу откровенные вещи?

— Прости, Нино, — пробормотал Воробушек.

Я просто не могла в это поверить, но выдавила:

— Нет проблем.

Вернувшись в кабинет, я за минуту собрала свои вещи — положила телефон в сумочку. Зашла в почту, отправила Роману Николаевичу письмо о проделанной работе: «Ничего не делала целую неделю, только трахалась с Мишей Воробьем», — накинула пальто и вышла, чтобы никогда не вернуться.

Пешеход легче воспринимает город. С дороги он кажется совсем другим. Я глядела на улицы Петроградки, которые видела будто впервые в жизни; все они казались назойливо знакомыми из-за однообразности. Шумный, ярко освещенный Большой проспект и рядом с ним переулки, больше похожие на заброшенные туннели. Я не забеспокоилась, осознав, что наматываю третий круг, это стало очевидно, когда мимо в очередной раз пронеслась спортивная площадка и выглядывающий за ней уродливый одноглазый дом на Малой Пушкарской, — знала, что Петроградка сама выведет меня домой, когда пожелает. Хотелось бы мне знать, на кой черт возводить пятиэтажный дом с глухой стеной и только посередине — одно маленькое окно. Тревожная натура спрашивала, с какойтакой целью люди в двадцатом веке построили слепую стену, знаешь ли ты, Нино? Там замуровали человека, однозначно. Других вариантов нет. А если разумные доводы отсутствуют, значит, есть довод, не поддающийся здравому смыслу. Вдруг там запрятано нечто, что жрет заблудившихся в лабиринтах случайных прохожих. На всякий случай я прятала взгляд от этого единственного в стене окна, боясь ненароком заметить что-то, чего мне замечать вовсе не следовало.

Кое-как доехав до Троицкого моста, я выдохнула и наконец-то осознала, что меня уволили самым постыдным образом. В первую очередь нужно поделиться этой новостью с мужем. Он отреагировал неожиданно ласково: «Любимая моя жена, пойдем сегодня в ресторан, какой хочешь, и отметим этот день, когда мы оба поняли, что тебе не нужно работать никогда в жизни».