Книга Яга на выданье, страница 31 – Азалия Фэйворд, Виола Сказгард

— Ещё как! – хохотал домовой, утирая выступившие слёзы. – Он летел через весь лес, кувыркаясь над соснами, только кости в воздухе гремели, как оркестр с бубнами! И орёт откуда-то из-за облаков на всю округу: «Проститу-у-у... кхм, прокляну-у-у!!!» Ой, мамочки мои... Ха-ха-ха... хнык... ой...

Смех Петровича резко оборвался. Он издал жалобный всхлип, поник всем своим маленьким тельцем и обнял бутыль уже двумя ручонками.

— Как же смешно было... А потом как стало страшно. Обозлился Кощей. Встал на границе Тьмутаракани, небо чёрными тучами заволок и проклял нас всех. Кончилась наша жизнь. Мрак опустился такой, что я собственный нос нащупать не мог. Водяной наш тогда так на хозяйку вызверился! Орал из болота, что это она во всём виновата, что отказала Кощею, а нам теперь расхлёбывать, в вечной темени сидеть. Из-за этого скандала всё и посыпалось окончательно...

У меня болезненно сжалось сердце. Я грустно вздохнула и принялась гладить притихшего Ваську, который теперь сочувственно мурчал у меня на коленях.

— Хозяйка-то наша психанула, плюнула на всех, села на запасную метлу да и улетела куда-то за тридевять земель, – голос Петровича задрожал, и он снова смешно, но так болезненно-жалобно икнул: – И-ик... Бросила нас. А я куда пойду? Я ж домовой... Я к избушке п-привязан. Избушка моя, ласточка деревянная, без хозяйки зачахла. Замерла, окоченела, в землю по самые ставни вросла и начала разрушаться. А я... я за печку холодную забился, в самый тёмный уголок. Один-одинёшенек.

Петрович поднял на меня глаза. В них блестели настоящие слёзы.

— Ты уж п-прости меня, хозяюшка... – пролепетал он, нервно теребя край своей рубахи. – Что я тебе не показывался сразу. Я ж как почуял, что избушка оживает, как шаги твои услышал... обмер весь от страха. Сидел за печкой и дрожал. П-побаивался я. Думал: а вдруг ты посмотришь-посмотришь на эту разруху, испугаешься трудностей да и тоже бросишь нас? Покинешь Тьмутаракань, как та... бывшая? Я б второго такого п-предательства не пережил. Вот и прятался, пока не понял, что ты – настоящая хранительница. Что ты избушку отогрела. Что ты – наша!

Я растроганно всхлипнула, прижав руки к груди. Ком подступил к горлу, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь от умиления и жалости к этому лохматому, пьющему с горя чуду.

Васька же только фыркнул. Он решительно спрыгнул с моих коленей, подошёл к Петровичу и покровительственно похлопал его мохнатой лапой по плечу.

— Ладно тебе, Петрович, сырость разводить! – деловито заявил мой боевой кот. – Мы своих не бросаем. Понял? А Кощея этого встретим, я ему лично глаза выцарапаю!

— И-ик! П-правда? – домовой недоверчиво моргнул, а потом расплылся в широкой, счастливой улыбке. Он вытер рукавом слёзы, громко шмыгнул красным носом и решительно откупорил свою бутыль. – Ну, тогда... За новую хозяйку! И за нашу Тьмутаракань! Буль-буль-буль... Эх, пошла, родимая! Мы им всем ещё покажем кузькину мать!

Глава 16.

Выслушав душевную и весьма эмоциональную исповедь Петровича, я преисполнилась такой железобетонной решимостью, что горы была готова свернуть голыми руками. Хватит рассиживаться по лавкам да слёзы лить над загубленной экологией Тьмутаракани, когда у нас в овраге Леший сохнет и ждёт магической помощи!