Книга Душа мавки, страница 1 – Ева Бран

Я смотрела на блюдо с красными яйцами и вздыхала тяжко. Нет, сам праздник мне по душе был – природа просыпалась и возвещала о торжестве жизни птичьими трелями, распустившимися почками, да первыми цветами, выглянувшими из-под снега. Люди разводили костры, дабы славить богов, и готовились устраивать гуляния до самой ночи. Вот это как раз мне и было не по душе. Я ведь девка незамужняя, а значит – потенциальная невеста. Обязана хороводы водить. Только не люб мне был никто из деревни.

А ещё я не любила этот праздник из-за знания…

Мой наставник Ведагор говорил: «Когда люди радуются без меры, рядом с ними всегда стоит тень. Радость – дверь без засова. В неё и свет войдёт, и дрянь. Ты, Арина, не стой на пороге – либо закрывай, либо уходи».

Я уходила.

С утра я пряталась у лесной кромки, где воздух холоднее и честнее. Там не кривят улыбки. Там всё или живёт, или умирает без обмана. Лес видел во мне не девку на выданье и не повод для пересудов, а руку, которой иногда снимают с ветвей порчу, и голос, которым договариваются с водой.

Ведагор учил меня рунам особым – не тем, что для бахвальства, когда детей малых пугают, да суеверных старух. Настоящим, светлым, живым: ставам, которые удерживают морок на расстоянии, замыкают боль в узел, чтобы не расползлась по душе, вынимают хворь из крови так, будто вытаскиваешь занозу. А ещё наставник, рассказывал о тропах между Явью и Навью, о местах, где мир истончается.

Я носила его дощечки под рубахой – тёплое дерево к коже, будто чужое сердце. Каждую дощечку я знала наощупь: вот здесь - «Оберег-коло», как венец; здесь - «Затвор», как узел; здесь - «Снятие», как дуновение ветра. Я боялась потерять их больше, чем жизнь. Потому что жизнь – моя, а знание – не моё. Его не отдают в грязные руки.

А грязных рук в деревне было много. Люди всегда смотрели на меня так, будто я у них что-то украла. Хотя украсть у них было нечего, кроме их собственной лени и трусости. Сирота с рождения, удочерённая светлым колдуном. Мне завидовали, меня боялись. Мужики в корчме отворачивались, когда я проходила, но в спину провожали взглядами – липкими, как деготь. Бабы шептались у колодца: «Ведунова ученица… с лесом водится… а, значит, и с нечистью рука об руку. Не к добру». Девки косились так, будто я им порчу на косы навешала.

Я знала: они меня боятся не потому, что я сильная. Они меня боятся, потому что я вижу.

Ведагор говорил: «Люди прощают тебе бедность, прощают красоту, даже ум прощают. Но не прощают глаз, которые заглядывают внутрь. Не потому, что ты вредишь. Потому, что внутри у них – гниль, и она боится света».

К полудню меня всё равно вытащили на пригорок.

— Арина! - кричали. – Встань в круг! На Красную горку кто в круг не встанет – тот в девках и останется!

Я улыбнулась и пошла, потому что не хотела, чтобы Ведагор слышал их пересуды. Сейчас он был далеко – ушёл на три дня, «перевязать тропу», как сам говорил. Ушёл и оставил меня одну среди людей, которые ищут, кого бы утопить во тьме, чтобы самим стало светлее.

На пригорке уже горел костёр. Пламя поднималось вверх, будто нехотя. Дрова сырые, весна ещё не прогрела землю. Дым стлался низко, лип к волосам. Птицы кружили над полем, каркали, как на кладбище.

И среди парней я увидела его. Не стану называть имя. Имя – нитка. Назовёшь и потянешь. Он стоял у берёзы, словно хозяин этого дня. Взгляд прямой, уверенный, будто у него имеется право на всё. Красивый по-деревенски: плечи широкие, волосы светлые, губы сочные. Таких девки любят.