Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 77 – Лиссбет Котцова

В зале очага.

Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.

У очага сидела Мариам.

Одна.

Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.

— Мариам? — позвала я.

Она не ответила.

Рука двигалась сама.

Уголь скрипел по камню.

Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.

Тариэл застыл.

— Нет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Ты знаешь это место?

Он не ответил.

Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.

Потом подняла голову.

Глаза у неё были не её.

Слишком старые.

Слишком мокрые.

— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.

У меня сердце сжалось.

— Какой ребёнок?

Мариам посмотрела на меня.

— Твой.

Это слово ударило так, что я отступила.

Мой?

Нет.

Не мой.

Тамары.

Левана.

Украденный.

Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.

Мой.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Он жив?

Мариам моргнула.

Её глаза снова стали детскими. Испуганными.

— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.

Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.

— Это Утонувший монастырь.

Я подняла голову.

— Что?

— Старый монастырь у Чёрного озера. Когда-то там прятали детей смешанных драконьих родов. Потом Совет объявил место заражённым, плотину открыли, монастырь ушёл под воду. Осталась только верхняя башня.

— Почему ты сказал «нет», когда увидел рисунок?

Он не сразу ответил.

— Потому что Нана искала это место.

Имя снова вошло между нами.

Но на этот раз я не почувствовала ревности.

Только страх.

— Она тоже расследовала детей?

— Да.

Тариэл смотрел на рисунок, и в его лице было такое выражение, будто старая могила вдруг открылась у него под ногами.

— Она говорила, что под водой спрятаны имена тех, кого Совет стёр. Я не поверил до конца.

— А теперь?

Он посмотрел на дневник в моей руке.

— Теперь думаю, что она умерла не только из-за того, что видела трещины источников.

В главном зале раздались шаги.

Леван вошёл мокрый от дождя, с дорожной грязью на сапогах, с лицом, которое я не сразу узнала. Он выглядел так, будто за несколько часов постарел на десять лет.

В руке у него был сложенный лист.

За ним стояли двое его людей.

Он увидел меня. Дневник. Рисунок на полу. Тариэла у стены.

— Ты уже знаешь, — сказал он.

Я поднялась.

— Да.

Леван закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них не осталось прежней княжеской холодности. Только ужас.

— Тамара…

— Не надо.

— Я не знал.

Слова прозвучали почти беззвучно.

И я вдруг устала.

Так сильно, что не осталось даже злости.

— Я знаю.

Он вздрогнул.

Наверное, ожидал удара.

А я просто больше не могла бить человека тем, что он уже начал понимать сам. Это не было прощением. Прощение — светлее. Это было что-то другое: признание, что его боль тоже существует, но я не обязана становиться для неё лекарством.