Книга По праву крови, страница 32 – Кирилл Малышев

Он подошёл к накрытому столу, осмотрел угощение и заметил, что Олег не притронулся к еде. Взмахнув сильными руками, посадник запричитал, будто им овладело отчаяние:

— А что ж это ты, княжич, с дороги ничего не поел? Ни мяса, ни пирога, ни капустки не отведал! Аль не по вкусу пришлось? – Он скорбно сдвинул густые чёрные брови. – Марфуша-то капустку квасит чудо как! Объедение. В походе-то ты, небось, такого не едал. Давай, садись-ка…

— Тимофей Игоревич, погоди, – твёрдо прервал его Олег. – Я дела бросил, дружину оставил, две недели путь держал – не для того, чтобы о капустке беседовать. Давай с дела начнём, а уж едой закончим. Говори, зачем звал?

Посадник осёкся. Молниеносное, но явное изменение произошло в его облике и повадках.

Перестав размахивать руками, он молча повернулся к гостю и несколько мгновений, прищурившись, разглядывал его, словно видел впервые. Затем медленно, аккуратно отодвинул тяжёлый деревянный стул с высокой спинкой и сел, сцепив пальцы на животе.

От прежней весёлости главы Радограда не осталось и следа. Теперь княжича пронизывал иной взгляд – цепкий, острый. Казалось, он, подобно семи всевидящим ликам Зарога, проникал в самые сокровенные мысли собеседника.

— Что ж, давай о деле, – голос столичного головы изменился, словно по колдовству. Добродушный тон исчез, уступив место глухому, грудному звуку, похожему на рык крупного хищника. – Сядешь?

Он кивнул на стул напротив, такой же, как у него.

— Постою, – с лёгкой усмешкой ответил Олег. – Насиделся в седле за две недели.

— Дело твоё, княжич.

Тимофей Игоревич откинулся на спинку стула. Деревянные ножки жалобно скрипнули под тяжестью его массивного тела.

— Времена суровые настали, опасные. Отец твой, князь Юрий, семь раз благослови его Зарог, совсем плох. Не сегодня, так завтра предстанет перед Владыкой.

Олег нахмурился.

— Что с ним? Как долго он хворает?

— Месяца три уже, – посадник не отрывал взгляда от лица гостя, пытаясь уловить любое изменение в нём. – В липене ещё началось. Сперва будто силы его покинули – лежал, не хотел вставать. Всё жаловался на головную боль, ничего не желал. Говорил: «Устал». Мы думали – ладно, умаялся, надорвался от бремени княжеского. Власть, она ведь не каждому всласть. Не трогали, надеялись, отдохнёт – и оправится. Да и он сам велел лекарей не звать…

— А потом? – тихим, почти сливающимся с треском поленьев в очаге голосом спросил Олег.

— А потом… – Тимофей со вздохом развёл руками. – Потом он есть перестал. Я его, конечно, упрашивал хоть немного подкрепиться, попить. Каждый день в покои блюда с едой носил! От других он брать не хотел… Да только всё хуже ему становилось. Животом маяться начал, мёрз. Даже в жнивеньскую жару лежал, укрытый медвежьими шкурами. Весь мокрый, будто в бане парился, а всё равно – холод изнутри его пробирал! Я тогда многое бросил, всё сидел с ним, питьё подносил…

Тимофей поджал полные губы. Казалось, ещё немного – и слёзы покатятся из его чёрных глаз, прямо в густые усы.

— А лекари?

— А что они… – посадник махнул широкой ладонью, похожей на лопату. – Говорят: «Дурное поветрие». Пришлось даже заменить княжеского врачевателя, Василия. Ничего путного сказать не мог, одно бессвязное бормотание. Я нашёл нового, получше. Василий, кстати, потом расшибся – со стены упал, – будто невзначай добавил он.