Книга Яд Версаля-2, страница 26 – Эрика Грин, Silver Wolf

Насытившись и выспавшись, я, наконец, вернулся в реальность. И это возвращение меня не порадовало, ибо я вспомнил, что нахожусь во власти Милосердной Мадлен, которая красноречиво явила мне своё гостеприимство пинком под рёбра. Я поморщился. С трудом сел, тяжело облокотясь на какие-то мешки, остро пахнувшие чем-то кислым. Скорее всего, мстительная Мадлен меня убьёт за смерть сестры. Удивительно, что она этого не сделала сразу. Проще было выкинуть меня обратно в море, и я меньше чем за четверть часа пошёл бы ко дну. Что она со мной сделает? Станет пытать? Продаст на невольничьем рынке? В любом случае моё будущее меня не радовало.

Господи, какого чёрта я, идиот, попёрся в море?! Какая романтическая муха меня, наивного аристократа, укусила? Не проще ли было вернуться в родительский дом и попытаться привести в порядок заброшенное родовое поместье, если уж двор Людовика вызывал у меня такое отвращение!! Но теперь здраво размышлять было поздно. Я заперт в трюме корабля, и меня люто ненавидит его хозяйка. А есть ли за что? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся вернуться назад. В тот день, когда ко мне подошла Нинон де Ревер. Горбунья. ****

Был тёплый летний вечер в салоне Месье, то бишь герцога Орлеанского. Он, я и пара десятков версальских дам устраивали очередное «заседание» Литературного Клуба. Читали стихи, свои и чужие. Вирши были разного рода: от высокопарных, витиеватых славословий до едких эпиграмм. Всё зависело от тематики вечера. И сегодня как раз был Вечер Эпиграмм.

Разомлевшие от вина и приторного аромата лилий в вазах дамы раскраснелись и хихикали над колкостями в адрес друг друга и тех придворных, которым выпало несчастье стать темой эпиграмм. Сам Месье, улыбаясь, ощупывал тёмными глазами тонкие станы и пышные груди женщин. Я тоже рыскал взглядом в толпе, высматривая себе жертву на сегодняшний вечер, ибо некоторая тяжесть в чреслах уже давала о себе знать.

И тут я заметил её. Горбунью. Некрасивая, косенькая девушка стояла, почти спрятавшись за мраморную колонну, и, не отрываясь, смотрела на меня. Одно её плечо было задрано выше, и белокурая головка склонилась набок, как сломанный цветок. Я никогда её раньше не видел в салоне и слегка удивился.

Но настала моя очередь читать эпиграмму. В то лето весь Версаль изводил один парижский проповедник, выбравший своей мишенью фавориток короля, которые на мессах закатывали глазки и обиженно поджимали накрашенные губки. Даже сам Людовик мрачно вздыхал в тонкие усики, но сделать с разошедшимся святошей было ничего нельзя, приходилось молча терпеть потоки помоев, которые он выливал на головы всех греховодников. Поэтому, когда я продекламировал… «Весь язык стёр проповедник, Разнося прелюбодеев, Но тайком он, ах, затейник, Жадно дрочит на лакеев»… в салоне грохнул и раскатился стеклянными бусинами весёлый смех. Смеялись дамы, прикрываясь веерами. Хохотал Месье, запрокинув черноволосую голову. Не смеялась лишь горбунья. Я снова удивился, но отнёс сие к природной мрачности всех увечных и калек.

Ушёл из Клуба я в тот вечер рано, намереваясь залезть под юбку одной весёлой вдовушке, которая весь вечер мне строила глазки и весьма красноречиво поглаживала высокую ножку бокала. Но от салона далеко отойти мне не было суждено, ибо я услышал за своей спиной чей-то топоток, и кто-то робко коснулся моей руки. Я обернулся. Передо мной стояла та самая косенькая девушка. Слегка запыхавшаяся и с каким-то блокнотом в руке.