Онлайн книга «Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей»
|
Шло отпевание. Расставались с бабушкой. Боковым зрением, через набухающую в уголке глаза слезу, как через увеличительное стекло, Козевна заметила возросший в размерах огонёк дедовой свечи, который почему-то стал крениться влево. Вавилыч стал заваливаться на сторону, сползая с табурета на пол. Наклонившись за свечой, Козевна оказалась прямо над лицом деда. Оно поразило растекающейся мертвенной бледностью. Глаза его закатились, на лбу выступила холодная испарина, рот приоткрылся. Пахнуло сырою землёй, самыми глубинами её, прелым листом и могильным холодом. Промелькнула мысль: вот он, запах смерти! Он умирал. Он уходил. Еле сдерживая на руках вес дедова тела, прерывая службу, Козевна закричала: “Помогите же!” Братья подхватили деда на руки и понесли обмякшее тело из церкви. Подбирая с пола упавшие свечи, Козевна слышала, как “матушка” отчитывала родственников за прерванную службу и грозно цыкала на примолкших певчих. “Господи, помилуй! Господи, помилуй!” – спешно заголосили певчие, оправившись от смятения. Вслед за братьями и Козевна устало вышла на крыльцо посмотреть на деда. Того усадили на лавку, расстегнули ворот рубашки, кто-то сунул под нос вату с нашатырным спиртом. Проходили секунды… Свежий воздух наполнял лёгкие деда, к Вавилычу возвращалось сознание. И он всё понял: “Лина звала. Эх, не дали уйти”. Вернулась на пост к пустой табуретке у гроба бабушки. В ноздрях и где-то глубже застрял неприятный запах испугавшей, преждевременно показавшейся, но отступившей восвояси смерти. Лишь бабушка оставалась по-прежнему бесстрастна, неприступна, сосредоточена, отрешена, будто была уже не здесь, но ещё и не Там, принимая неведомое. Лицо её выдавало, отражало трудную работу, идущую внутри и вне. Внуки выстроились вдоль гроба, подходил момент прощания. Каждый справлялся с горем как мог. Пение псалмов чередовалось с монотонным чтением священника и недружными всхлипами. И тут наше сосредоточенное скорбное молчание, наше страдание над бабушкой резко нарушил шипящий, змеиный звук приглушённого голоса попадьи. Она суетливо металась между плачущими родственниками, расталкивая, распихивая их, поочерёдно приближаясь к каждому, тыча в спины и шипя: “Чего не молишься?! Как крестишься?! Кланяйся! Кланяйся!” Плачущие недоумённо замерли, застигнутые врасплох чужим напором. Через широко раскрытые врата притвора толпой вышли на крыльцо. Высокое солнце молодой осени почти по-летнему отдавало тепло, встав над старообрядческим кладбищем у Скорбящей и над дорожкой, по которой торжественно потекло панихидное шествие во главе с качающейся на плечах, как на волнах, бабушкой. Вавилыча вели под руки по направлению к могиле, вырытой на давно присмотренном участке, где рядом намечено и “его место”. Чем ближе подходили к разверстой яме, тем явственнее слышался запах растревоженной земли, мягкой, ещё не схваченной морозом и легко осыпавшейся с лопат. Вид бурой котловины пугающе притягивал взгляд. Раздавалось длинное: “Новопреставленную-ю-ю…” После слышалось короткое: “Заноси. Подтяни. Опускай”. Милую нашу Лину, тёплую, хлопотливую, ласковую, сейчас, теперь, навсегда в землю?! Вот в ту холодную яму?! Рот зажимаешь выданным по случаю белым платочком, давишься рыданиями, как сухим творогом, всхлипываешь, не сдерживаясь, уже не стыдишься своих слёз и даже мужских рядом… |