Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 101 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Вечерами над садом низко-низко, на бреющем, играли в “казаки-разбойники” стрижи, которых все почему-то принимали за ласточек и пытались определить по их полёту погоду, не доверяя сводкам Гидрометцентра. Сад оставался другом и исповедником каждому из нас, нашей обителью мира. Сад был нашим Ноевым ковчегом. А в форточке бабушкиной светёлки каждый вечер расцветала Полярная звезда.

На садовой лавочке или возле круглого столика усаживались соседка Марь Петровна, разучивающая с Козевной песенку на языке своей молодости – французском. Другая соседка, Наталь Пална, восседала на крутом семиступенчатом крыльце, как на высоком троне, возвышаясь над забором и обозревая окрестности по соседству. Сосед Афанасий Афанасьевич шёл с работы в белом парусиновом костюме, штиблетах, в соломенной шляпе на гордо поднятой голове и с рыжим кожаным портфелем в руках важно, делая вид, что повседневные посиделки его не интересуют. Через некоторое время и он в белой майке заинтересованно присоединялся к общему оживлённому разговору, словно, отставив портфель в сторону, отставлял и свою должность вместе с шелухой городской бессмыслицы.

Зимний сад тоже имел своё настроение. Его набросок вычерчивался пунктирно-строго, но грациозно и графично чёрным по белому, витиевато-причудливыми сучьями и ветками по белизне. Снег сада нёс запах обновления, свежести, запах предстоящего праздника. Зимой детям, съехавшимся на каникулы, непременно изготавливалась ледяная горка. Дед таскал из дома во двор вёдра с горячей водой и обливал ею огромный сугроб, собранный листовой лопатой. От полных вёдер шёл густой горячий пар. После устройства горки Вавилыч принимался за каток, заливая дорожку от знаменитой исповедальной лавочки под окнами бабушкиной светёлки и до спуска к воротам с калиточкой. С чердака вытаскивались салазки, и – ух… с горки кувырком почти на улицу со двора.

Ёлку ставили только для внучат. Если внуки не объявлялись на новогодние дни, на Подгорной не особо и отмечался новогодний праздник в ожидании праздника гораздо большего – Рождества Христова.

Вавилыч не знал, что существует пластмассовая хвоя. Или знал, да упрямился? Каждый год в канун праздника он отправлялся по тракту через цыганские Шумаши в боры Солотчи. Бродил в чащобе и возвращался весь в метельной пудре с мохнатой добычей.

Оранжевый тканевый абажур с шёлковой бахромой собирал родню в зале под кругом света. По прошествии времени зима непременно перерастала в лето, менялся домашний уклад, менялись занятия, сменялись запахи времени года, запахи дома и жизни. Не менялся только круг света под абажуром, падающий на бордовую скатерть с золотой канителью.

Только здесь, в этом загородном доме не гнались за временем, неспешно перебирали гречку, отделяя сор от зёрнышек, зёрна от плевел. Здесь учили Козевну перед Праздником Праздников начищать до блеска зубным порошком из круглой бумажной коробочки потускневшие подсвечники и медные складни-триптихи. Здесь научали вязанию, шитью и старославянской азбуке. Первые трудные петельки были сделаны с бабушкиной помощью – лицевая, изнаночная, лицевая, изнаночная. Так вязалась жизнь. “Уроки кройки и житья”, как сказал поэт.

Когда Бабаня – Линина сестра, снова маленькая, слабенькая, ссохшаяся, лежала в дедовой комнате-пенале под образами на детской кроватке с металлическими шишечками по бокам, её морщинистые, прозрачно-чёрной кожи пальцы суетливо бегали поверх канёвого одеяла, будто собирали чего. С настенного ковра волооким взглядом на старушку косил плюшевый олень с развесистыми рогами. Повторявшийся бег пальцев казался странным, чудным. Уже многим позже в книжке Басинского встретилось: “Было очень похоже на настоящий конец. Вплоть до смертных судорог и обирания (характерные движения руками перед смертью)”.