Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 99 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Алёна. Не будут такие старые. Тебе же не нравится.

Светлана Андреевна (смотрит на подсвеченный фонарём забор). А цветочки эти всё-таки аляповато смотрятся. Я думаю другие на вайбери выписать. Под камень.

Алёна. Или просто забор поменять.

Светлана Андреевна. Нет. Менять мы ничего не будем.

Алёна. Но цветочки уберём. И пятна тоже.

Светлана Андреевна. Скатерть прокипятить надо… Погодите! А смородину, смородину-то кто заберёт! Там же банок сколько! (Уходит в дом.)

Алёна. Палку оставила.

Петя. А шашлык я спалил всё-таки.

Сергей. А я недожарил.

Костя (Сергею). Да нет, в самый раз. Мягкий, сочный. Это ты на чём делал?

Сергей. На минералке.

Костя. Надо попробовать.

Лёнечка фыркает. Все смотрят на Лёнечку. Лёнечка молчит.

Сергей (тихо). Ты с телефоном её больше не балуйся. Я же проверю.

Лёнечка. Это ты о чём?

Сергей. Не знаю, что у тебя с Ритой за дела, но чтоб такого не было. Ты меня понял?

Лёнечка. Вот только воспитывать меня не надо.

Сергей. А я за папу. Договор?

Сергей протягивает руку. Лёнечка неуверенно пожимает в ответ.

Сцена девятая

Сергей и Даша в машине.

Сергей (записывает голосовое). Сама тебе не напишет, но мне велела передать. Приезжай за смородиной. Сказала, раздаёт только своим. (Убирает телефон.) Вот и всё.

Даша. Она так и не открыла подарок.

Сергей. Откроет.

Сцена десятая

На лавочке Светлана Андреевна разворачивает свёрток.

В нём две пары перчаток. Кружевные и садовые с узором в виде роз.

Музыка.

“Моло-о-окау… моло-о-окау… моло-о-окау… ” – гулко разносилось по всей Подгорной улице. Мы спрашивали друг у друга: “Моло-о-окау?..” “Моло-о-окау…” – отвечали мы. До сих пор не понять, почему таким странным словом молошница зазывала своих покупателей. Тяжеловесный грохот тележки с переполненными бидонами и зычный голос всякий раз будили Козевну, когда утро было в разгаре. Бабушку Лину чинный призыв и металлический грохот заставали за работой в саду.

Удивительное дело, в нашем бревенчатом доме бабушкина угловая светёлка, в два окна, с утра до ночи заливалась солнцем и оставляла впечатление чего-то поразительно лучистого, янтарного, чудесного, что объяснить невозможно. Козевна-Коза-Козочка росла среди вещей и предметов чудо-светёлки, её завсегдатаев: комода с витыми медными ручками, пирамиды подушек под невесомой накидкой – “свадебной фатой”, среди суровых ликов староверских икон.

Сначала высокий комод, ключ от которого для порядка убирался за притолоку, обгонял Козевну в росте, и той приходилось смотреть на него снизу вверх, потом они сравнялись, и лишь много позже Козевна всё же обогнала комод. Был привычным и не удивлял огромный иконостас, перед которым вечерами зажигали лампадку. Он жил сам по себе особой своей не мирской жизнью; домочадцы испытывали к нему невольное уважение, глядя в умные глаза Николая Угодника и страдающий лик Богородицы.

Лампадка чадила и пахла старым маслом; чад смешивался с запахом настоящих восковых свечей, которые дед Вавилыч приносил с воскресной службы вместе с просфорами. Иной раз на воскресную или праздничную службу брали и Козевну. Скорбященская церковь, уютная – не развернуться в праздник, не могла похвастать богатым приходом, зато при ней было старинное кладбище, густо заселённое нашими предками с Подгорной. Кладбище и церкву окружали бор и берёзовая роща, загородное пространство торжества воли и свободы.