Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 34 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Вошёл в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки всё и началось, по крайней мере если верить её биографам. Пятилетним ребёнком будто бы она нашла на прогулке булавку – с изображением лиры. “Станешь поэтом”, – будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из её детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой – хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, – Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И всё же, и всё же…

Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал её. Печь не была горячей. Она и тёплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил ещё два полена: прежние почти прогорели.

Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задёрнуть окно. Между стёклами лежали мёртвые мухи. Задёрнул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задёрнутого занавеской.

Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им всё больше и больше. Он понял, что ждёт чего-то, но не понимал чего.

В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку – к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами – как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…

Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с тёмными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.

Дом как будто вздохнул.

Он лёг на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта – в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в “зелёной будке”: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это – что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лёг, если было бы аутентичное.

Звукам – слабым шорохам, слабым потрескиваниям, – чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.

Слушал – лежал.

Теплело, он расстегнулся.

Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошёл в интернет – фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.

Гуглил “Ахматову” с “булавкой” и “лирой”. Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник – в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:

“…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: «Это значит, ты будешь поэтом», но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, – я нашла царь-гриб”.