Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 88 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Из-за шкафа доставался сачок на длинной палке, в полу открывался люк, за которым, близко к лицу, стояла чёрная подземная вода.

Незадолго до моего совершеннолетия погреб начал самовольно разрастаться. Он чуть было не поглотил не только очередной яблочный урожай, но и сам крохотный домик в придачу.

Погреб засыпали, но мне чудилась заветная банка, лежащая на глубине, забытая и обойдённая хитроумным сачком.

Там, в песке, недостижимые, остались яблоки того года.

Дед пытался воплотить на своём участке идеал его юности, показательный огород-парк, наполненный гипсовыми пионерами и байдарочницами. Он сажал картошку, и в детстве я часами блуждал среди ботвы.

Там, жарким летом, мне достался свой государственный траур, скорбное лицо деда и протяжная музыка из радиоприёмника – хоронили космонавтов.

Существовали тогда особые запахи.

Дед мой появлялся на изгибе дачной дороги с двумя сумками. Одна пахла продуктами – колбасой, молоком, свежим хлебом.

Из другой доносился запах типографской краски, свежего партийного слова – “Правды” и “Известий”. Запах яблонь встречал эти запахи у калитки и, вплетаясь в них, существовал согласно.

В последние дни августа, когда близился поздний отъезд в страну выученных уроков, мы разбирали сарайчик и навешивали сборные щиты, из которых он состоял, на окна нашего домика.

Это было ритуальным действом, защитой от хулиганов, воров и прочей зимней напасти, и происходило оно под тягучий звук далёкого самолёта; звук, который означал конец лета.

Я боялся его.

Потом мне уже самому приходилось заезжать на дачу, чтобы привезти в город бабушкины простыни и захватить из ящиков в доме яблоки. Тогда, снова надев на себя станковый рюкзак, я выходил рано утром из дома и ехал в метро, изучая прохожих.

Ящики стояли на остеклённой веранде, заполняя диванчик, старый и ветхий, по которому, перебирая ножками, училась ходить моя мать и на котором спал потом я, утыкаясь головой в стену, а ногами в дачный холодильник, злобно урчащий и хрюкающий по ночам. Он урчал и хрюкал так, будто переваривал положенные в него продукты. Потом из ящиков я доставал матовую огромную антоновку и мелкую жёлтую китайку.

Много лет спустя я жил на даче – жил в облаке дыма от дальних пожаров. Стояла небывалая… да – небывалая, не отмеченная никакими синоптиками прежде жара.

С яблоками случилась промашка – летний жар уничтожил урожай. Я представлял себе, как буду кормить сына яблоками, но ничего не вышло из этой затеи.

Итак, мы жили вдвоём с сыном, и он то и дело убегал куда-то в поисках только что обретённых, временных и случайных приятелей. А я, сидя на кресле у леса, слушал чужое радио – из соображений ностальгических. Раньше я слушал его сквозь хрип и улюлюканье, потом, проживая посреди Европы, слушал потому, что это было единственное радио, которое проникало в мою берлогу, что находилась ниже уровня земли. Уж с тех пор исчезли свист и это улюлюканье, сам я видел нескольких его сотрудников в Москве – такие тогда пришли времена.

Сохранились даже какие-то ведущие прежних времён – впрочем, тут я могу путаться. Может, это были какие-то склеенные из обрывков старой магнитофонной плёнки мертвецы, цифровые голоса, выдаваемые за голоса живых людей. Если раньше мешало качество приёма, то теперь хрипел сам приёмник, которому было четверть века.