Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 90 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Уже много лет назад под Москвой начались пожары, и “Ил-2” летел в дыму, как когда-то на войне.

В тот год, когда жил на даче с сыном, я решил повторить давний поход со своим отцом в Снегири, где уже тогда был маленький военный музей. Времена были давние, и детьми мы приехали туда на велосипедах и залезли в танк, державший под прицелом Волоколамское шоссе.

Потом там появились настоящий немецкий “Тигр” и американский “Шерман”, на обрезиненных катках которого читался логотип Dunlop. Я как-то рассказал об этом сотруднику этой фирмы: “У вас могла бы быть хорошая реклама – «Восемьдесят лет с вами: в полях под Москвой»”.

Но тогда, в пыльный год пожаров, животные сошли с ума от гари и жары, и на нас бросилась какая-то дачная собака.

Я подставил ей руку, но больше всего боялся, как бы сын не начал заикаться. Он действительно посмотрел на меня с испугом и забормотал: “Папа, папа, не умирай! А то кто же будет нам делать вечером шашлык?”

И я понял, что жить нужно дальше.

Так или иначе, родная мне дачная местность была зажата между танками Волоколамского шоссе и жестяным самолётом в Истре.

Я приглядывался к своей памяти: как там было в семьдесят втором, когда тоже горела земля под Москвой. Нет, ничего я не помнил, кроме того, что дачникам запрещали разводить костры, а уже спустя лет двадцать я видел в каком-то музее монументальную картину “Тушение пожаров в Шатурском районе Московской области”. Красная пожарная машина вязла в торфянике, и, в общем, было непонятно ещё, кто кого сборет на этой картине.

Да и теперь слухов было множество, и, заглядывая в окошечко Сети, я дивился этой общественной реакции. Это было удивительно похоже на дневники обывателей времён всех войн и революций.

Во-первых, беда всегда необщая, и сил на крик хватает только у наблюдателей, у участников всегда сжаты зубы.

Во-вторых, есть особый род нервных слухов, и благодаря Сети мы наблюдаем их рождение, развитие и угасание, стремительно – будто взросление чужих людей.

Это не отменяло моего бытового ада – страхов сойти с ума, превратиться в испуганного старичка.

Когда ещё не вошло в привычку строить на дачах крепкие зимние дома и жить там постоянно, у нас были сторожа.

Жизнь в пустом дачном посёлке привела их к философскому взгляду на мир и алкоголизму.

Раз я жил там зимой. Стоял январь, но холодные созвездия прятались в белых ночных тучах. Большая луна светила сквозь решётчатые ставни, а я засыпал у гаснущей печки на огромной дохе (потом появилась кровать, старая, неподъёмная, с шишечками и резьбой – в дальнем углу комнаты), рядом со звенящим приёмником. Каждую ночь передо мной вставал вопрос, оставить ли вьюшку открытой и выстудить комнату или пропрыгать по холодному полу несколько шагов и, исполнив короткий танец-бой с трубой и вьюшкой, снова нырнуть в постель.

Я исправно выполнял второе, но, кажется, в последнюю ночь забыл про вьюшку и утром точно знал, когда температура перевалила через ноль, – по вставшим электронным часам, снятым с руки.

Сторожа приходили ко мне, будто я был внесён в опись охраняемого имущества. Утренние визиты разительно отличались от вечерних. С заходом солнца речь дачной охраны теряла лаконизм и насыщалась мистическими деталями. Чего стоила история о подруге сторожа, которой в булочной специально продавали буханку с запечённым внутри ухом – чтобы подслушивать её немудрёные секреты. Не буханки, конечно, а подруги.