Книга Голое поле, страница 126 – Галина Калинкина

Даламановы уехали внезапно, вынужденно оставив Школу десятников, дом, город. С фронта вернулся профессорский сын, списан вчистую. Но тут не до счастья. Какое счастье от вида калеки. Лицо молодого человека изуродовано шрапнелью и нету кисти руки. Прежде вид калик перехожих на деревяшках с колесиками, должно быть, вызывал у профессора чувство мимолетной жалости, кинуть монету из экипажа. А тут впору сыну на паперть и выставлять культяпку. Горе уравняло профессоров и нищих. Равновесие несправедливости. Но нет, профессор не смирился, не хотел в люмпены, не сдался, поспешил вывезти сына на лечение в Швейцарию. Авось выпадет не дать потерять зрение и сделать хороший протез кисти. Сколько их таких, освободившихся от войны, будет? Радуются поначалу: не надо в окопы обратно, лежи себе на койке с белой простынею. А потом и лежать не в силах; не хватает человеку свободного движения и органа чувства, которое имел прежде. А всего хватает лишь тем, что получили свой последний надел земли, не всегда родной, чаще заморской, за какую воевать их вывели. А на что та землица воину? Ему своей не хватало? Ну вот теперь завоеватель империй ляжет в ямку два на полтора и задумается навечно: на кой черт его сюда принесло.

Дверной звонок заставил вздрогнуть, стряхнуть думы. И как обрадовался Валькиному приходу! Теперь тут и прислуги нет, чтоб отворить. Торопился, путаясь в чужих замках. В дверях на сквозном свету окон парадной стояла Женечка. Одна. Она молча прошла, не раздеваясь, присела вполоборота на козетку в гостиной и оставалась такой родной, такой не забытой, что отошли годы разлуки, как отходят водой дождевые тучи и оставляют стекла прозрачнее прежнего. Не нашел ничего оригинальнее спросить:

— Хорошо ли вам живется?

Она вскинула ресницы.

— А вы пробовали жить среди ненормальных глаз?

И через паузу спокойнее добавила:

— Я стараюсь жить так, будто ничего не происходит ни в Доме трезвости, ни за его стенами. Солнцу на войну все равно. И я пробую. Но это стоит неимоверных усилий.

Обругал себя. Опустился на колени, взял ее руки в свои и лицом уткнулся ей в ладони. Чувствовал: сидит ни жива ни мертва, но рук не высвобождает. И вдруг шепот над его склоненной в мякоть сиреневого муслина головой:

— Простите ли вы меня? Я ведь перед вами виновата.

Он ухнул в эти ее бездонные ладони.

— Могла достаться совсем иной. А теперь такая… Червивая, так кастелянша говорит… Откажетесь, так мне и надо.

Как отказаться? От нее? От мечты? От жизни?!

— Про вас говорит?

— Нет, обо мне она ничего не знает. Послушайте, я прежде видела вас, слышала, а не чувствовала. А теперь…

Сердце стучало: все, она твоя, твоя, сколько ждал тех слов.

Тут у них с Женей дошло до поцелуев, до жара, до судорожного раздевания друг друга, когда оба сильнее всего захотели того, что происходит между мужчиной и женщиной после долгой разлуки.

— Раздень с меня рубашку.

Она совсем не стеснялась.

Не разделяясь, не переставая целоваться, перешли в спальню. У чужой кровати он поднял ее на руки. Хотел кричать, как кричат, дразня эхо в горах – всей грудной клеткой: моя, моя. Но вместо выкрика в самый-самый поступающий момент вдруг сказал: «Я убивал людей, Женя. Не хочу тебе врать». И она отпрянула. Потом наклонилась над ним, хотела пожалеть. Но он почувствовал ее секундную оторопь, отторжение. Жалости не уловил. И не ждал жалости. Но от тех слов «я убивал» в обоих пошел холодный ток по телам. Дыхание их стало замедляться, из громкого, превращаясь в неслышное, пока совсем не успокоилось и не восстановилось.