Книга Голое поле, страница 124 – Галина Калинкина

Оба рассмеялись. Но снова не преодолена неловкость, снова повисла пауза. Куда-то делись слова. А едва вернулся брат, Женя с облегчением ушла распорядиться, чтоб подавали.

Наедине Тулубьев признался Валентину: «Был под Белостоком. При штабах не служил. В окопах. Укрепительные сооружения возводили. Крепость Осовец, слыхал?» «Да как же, “Атака мертвецов”! Так ты там?!» «Травленый газом». «Хлорпикрин?» «Хлор с бромом. Я убивал людей, Валя. Пулей, штыком, руками». Валя дернул головой: «На фронте и не убивать, как же. Расскажешь?» «Нет».

И не было времени спросить у Валентина, почему его сестра еще в отцовом доме. Не замужем? Или муж на фронте? Все время на людях, все время кто-то приходил поздороваться, на воина поглазеть. Хорошо, что Георгиевский крест упрятал в нагрудный карман, чего людей в Доме трезвости смущать, но форму на штатскую одежду сменять не стал. Не вмещался он нынче в штатскую, узка штатская сейчас его духу, а военная приросла к коже. Как будто смерть штатских проходит, а на военных останавливается.

За обедом, долгим и шумным, где собрались помимо Вепринцевых и ординаторы, и медсестры, и комендант, и кастелянша, говорить о тяготах службы не пришлось. Родион заметил недоуменные взгляды: кажется, он слишком жадно ел. Не объяснишь, то не от голода, но сформировалась фронтовая привычка не тянуть за едой, неизвестно, сколько спокойных минут тебе выпадет. Сам же смотрел на чистые лица вокруг и думал: дома, совсем как дома. Стены рапсово-песочного колера, миленькие обои с васильками, рояль в гостиной, где в Рождество ставили с комендантом елку, шахматный столик, скатерти вышиты галунным крестом. Давно не ел на скатертях. Как нежны здесь люди, мирные тыловики, и как далеки от понимания катастрофы. Ничего в войне не понимают, каждый день ждут, что завтра кончится. А он, он сам, давно ли заделался понимающим? Воюет, а всего военного не любит.

— Где же вы, дорогой Тулубьев, пропадали? – Доктор радовался большому застолью.

— В Олонецких землях. На курорте марциальные^[48] ванны принимал.

— Так как там?

— Все ванны принимают. Всем отпускаются разводные по преимуществу.

— Нет, дядя о войне. Привык? – Валентин буквально пожирал глазами друга.

— К войне нельзя привыкать.

— Как к плохой погоде?

— Как к дурной смерти. Внезапной. Глупой.

— Верно, верно, голубчик Тулубьев, как это верно, господа. Война – не часть быта или будней. Война надрез и скальпель одновременно, война и бомба, и воронка, война – ткань, затрещавшая не по шву, а поперек. Как к такому привыкнешь?

Доктор радовался обществу.

— А у нас тут привыкли, даже, кажется, полюбили войну, – вступила в разговор Женя, – по-казенному смотрят, без восторгов или страха первых дней.

— Полюбить войну невозможно, – Родион во второй раз с приезда так близко видел ее глаза.

— Но ведь полюбили. Есть те, кому война – их стихия, их настоящая жизнь. А в мире они прозябали, спали. Теперь зажили, – отвечала Женя.

— Чем хороша война, это лишь верностью момента. Решительные дни.

— Да в чем тут верность момента, голубчик Тулубьев? – Доктор искренне недоумевал, Валентин и Евгения читали по лицу Родиона, но там ничего. Скулы в медном загаре, желваки перекатываются. Лицо тяжелое той усталостью, что временами делает молодое лицо старческим.