Книга Голое поле, страница 121 – Галина Калинкина

На столе ворохом лежат лоскуты. Сегодня не шьется несмотря на то, что запаздывает с заказом защитных масок. «Дом Ламановой» частично работает на помощь армии. Ворох недошитых масок кажется в сумерках пирамидами черепов. Нет, таких, как Валентин, нельзя отправлять на войну. А каких можно?!

Хлопоты ее о брате кончились чужим пустословием и предательством. Ни отец, ни брат сполна не знают о ее унижении, не то изрядно были бы раздосадованы.

Почти в полных сумерках раздался стук в дверь, Арсений Акимович вошел в комнату дочери и уселся к ней на диван.

— Так как же мы отметим твои именины?

— Никак.

— Ну, милая, ты просто не в духе. А пройдет дурная минута, и передумаешь. А может, сходим в концерт втроем с Валентином? Или на «Щелкунчика» Горского? Он почти выздоровел.

— Кто, Горский или Щелкунчик?

— Ну вот, к лучшему, ты уже шутишь, кисейница моя. Говорят, в Большом ставят что-то реформаторское. «Китайский танец» хвалят, коллега сумел побывать на генеральной репетиции. Называет Горского – гением.

— Никуда не хочу. Не хо-чу, не хо-чу, не хо-чу. Так понятнее?

Она била маленьким кулаком себе по коленкам.

— Ты плакала?

— Нет, не то. Сегодня принудительно остановлена солнцем и усажена в лонгшез на дальнее крыльцо. И в первые же секунды жар лучей сквозь опущенные веки вызвал во мне неудержимые слезы. Знаешь, папа, мы мечемся в сумерках и сутолоке, не подставляя лица солнцу, теряя ощущение полноты счастья. А солнечный жар способен дать ту самую полноту своим проникновением под кожу. Жар способен вызвать стыд за предумышленную неосведомленность, за добровольный отказ, за умение на трагическое в разговоре молчать и шутить, за уход от прямого ответа, за невыносимость неприятных тем. Жар способен исцелить и сделать нас зрячими. Солнцу все равно на войну. И все же, как бы мне сейчас ни было мерзко, я скажу: будь благословенна неотвязная жизнь!

— Но сейчас ты сидишь в темноте и плачешь не от солнца. Что же случилось, девочка? Я не умею утешать. Сходи к вечерне. Там «Свете тихий, святыя славле» утешит.

— Самая чистая молитва, когда ничего не просишь у Бога. А самая трудная, когда говоришь, не как я хочу, но как Ты. Тогда ведь соглашаешься на все, что тебе уготовано. Страшно…

— Христу во сто крат страшнее, теперь особенно. Сходи к вечерне, утешься.

— А сам ты, папочка, когда был в храме?

— Совсем не хожу. Задолжал я Богу.

— Вот и я задолжала… Провинились мы с тобой.

— Господи, да ты-то в чем?! Чистый мой ребенок, славное мое дитя.

— Я-то? Я дурна, папа. Не чиста и себе противна.

Она вдруг разрыдалась, сжимая в руках бархатную думочку. Отец попытался склонить ее голову к своему плечу. Но Женя не подчинилась, скрючилась и сидела, скомкав юбки, не облокачиваясь на спинку дивана, и рыдала, трясясь в лихорадке и некрасиво размазывая слезы к вискам. С неприбранными волосами, закрывавшими локти, в сумерках она походила на нищенку, накрытую платком с головой. Разве что не просовывала руку для милостыни, не в ее духе.

Арсений Акимович дал ей выплакаться. Сам корил себя за черствость, отстраненность от жизни семьи, вечную возню с пациентами, чужими людьми. Он мечтал о наказании виновнику дочериных слез, он хотел немедленного отмщения. А сам утешился на мыслях о добром рыцаре, который прискачет к ее башне и спасет. Оказывается, добрые детские сказки способны утешать взрослое горе, обещая рай справедливости. Чем же огорчена, кем обижена не любившая, никого не выбравшая, никому не отдавшая сполна той чистоты, той космической чистоты, с какою пришла в этот не отличающийся чистотой мир, его девочка. В ней жива та нерастраченная сила, та энергия солнца, что скорее принадлежит Богу, чем человеку, воздуху, чем земле. Чистота притягивает. Хотя, взрослея, дитя уходит все дальше от Бога. С детства запоминающаяся черта ее… смех. На такой смех отвлекаются от всякого дела и оборачиваются. Он звонкий, открытый, целующийся с миром, девичий, не стеснительный. Да вот смеется она все реже.