Книга Голое поле, страница 122 – Галина Калинкина

Когда Женя стала затихать и только иногда всхлипывала, судорожно, прерывисто вздыхая грудью под батистом блузы, он наконец прижал ее ставшую податливой голову к плечу и гладил по затылку. Пшеничные завитки ее волос щекотали ему щеку, очень хотелось почесать кожу, убрать милые локоны, но он не шевелился, боясь спугнуть редкое ныне доверие. В приоткрытую дверь из столовой пролезла полоса света и заглянул Валечка с шарфом на горле. Арсений Акимович махнул на него: прочь. Дверь закрылась, и неуютные сумерки снова восстановились по всей комнате.

— Ты поспи. Попробуй уснуть. А я побуду с тобой. Я так мало бываю с тобой. Хочешь, спою тебе колыбельную? Так моя няня пела. Очень давно.

Он и не думал, что память держит ту заплачку; затянул не своим голосом, нянькиным, чуть выше.

Из-за монастырской стены выкатился круглый звук колокола. Раз, два… семь… Над столом ходили тени от качающейся на сквозняке лампы.

— Война будет.

— Война идет.

— Кончится?

— Непременно.

— Мир будет?

— Вот война кончится. И будет.

— А революция будет?

Когда Женя задремала, доктор на цыпочках вышел. В столовой застал растерянного Валентина с желтой бумагой в руках.

— Уснула. Как бы не занемогла. Что-то мой платок намок. Как думаешь, сентиментальность – признак роста? Что у тебя?

— Приписной лист.

— Как?! Быстро, однако.

— Отступаем. Пополнения ждут.

— К кому кидаться?!

— Ничего не надо, дядя.

— Так что же, идешь?

— Иду.

— Помогай тебе Бог, друг мой.

Нет никакой войны. О чем трубят выпуски вечерних и утренних газет, какая война? Город живет прежней жизнью. Улицы и дома живут прежней жизнью. Портретов царя несравнимо меньше, чем два года назад. Тогда их выставляли на каждом балконе. Ни митингов, ни манифестаций. «Модный дом Ламановой» готовит показ нового прет-а-порте. К «Мартьянычу» зазывают особыми пряными фуа-гра и парфе из гусиной печени. Рыбные ряды ломятся от корюшки, барабульки, кефали, карася, карпа, тунца, семги, стерляди. Омуль и белуга в дефиците, но достать можно. Театральные тумбы вещают о премьерах. Иллюзионы и кафешантаны сверкают иллюминацией, не ведая траура. Мальчишки-глашатаи раздают билетики на голубиные гонки. Фланирующие пешеходы обсуждают скачки на ипподроме, где все повышают ставки. В городской зверинец приглашают зевак. Люди пьют, жрут и совокупляются – настоящий зверинец без вольеров.

Вот и Москва; как медленно приближаемы наши желания, говорил себе Родион Тулубьев. В первый же день по приезду, едва отмывшись и сменив «вшивую» поездную одежду, он бродил по центру знакомыми улицами и, наглядевшись, направился к Вепринцевым. Быстро ходить не получалось: задыхался и прихрамывал. На Преображенском валу встретил его монастырский колокол: раз, два, три… В Доме трезвости застал всех: доктора, его дочь и Валентина. Гостя тормошили, не знали куда усадить, чем угостить. Поднялась суматоха. Кастелянша затребовала у кухарки праздничный обед, как-никак «спаситель» ее с хронту живым возвернулся.