Книга Голое поле, страница 140 – Галина Калинкина

На башне колокольни Новодевичьего монастыря неизвестный фанатик строит махалёт. Говорят, махалёты скоро станут летать по Москве запросто, и как почтовые голуби доставлять почту. Монахи из Новодевичьего изгнаны, зато там же организован «Музей раскрепощения женщины». А староверский монастырь на Преображенском Камер-Коллежском, говорят, по сию пору держится. Старообрядцы те живучие, не вытравить их, и без попов обходятся. Надо тех беспоповцев гнать ссаным веником, отстают от нового времени. Доходят до Москвы слухи о собирании «ударников» на Дону и Кубани; все про «ударников» перешептываются, а кто такие – не знают. Красные заволновались. А ведь главное, чтобы понятно было.

Кажется, упразднили все эти «сударь» и «милостивый государь», все нынче упростилось, выравнилось общественное положение, но не всюду. Его так же не жалуют в доме Бочинских, ему по-прежнему заказано являться в дом к Вепринцевым. Та же Зося смотрит со свойственной ей презрительностью к плебеям. А Евгения вовсе не здоровается. Недавно на Тверском перешла на другую сторону, как чужая. Забыла барышня крымские воды, забыла, как ласкал, как от ласки перешел к делу. Кажется, она тогда вскинулась на него недоуменно и, готовая расплакаться, засмущалась. Странны, однако, барышни, оставаясь наедине с половозрелым мужчиной, всё ждут от него рыцарства. А рыцарей давно отменили.

Был он на днях с папашей у одного свежего покойника, профессор Брусникин, кажется. Папаша задумал Финичка приобщить к своему делу, передать секреты мастерства. Родня непременно захотела оставить посмертную маску. Пригласили деловых людей – мастера Удова с помощником – и что же? Смотрят как на обмывальщиков, как на гроботесов и того хуже. В каких странных домах живут эти странные, прежние люди: Даламановы, Брусникины, Фонифатьевы, фон Ифатьевы, Фонвизины, фон Визины. В таких домах все ждут слуг, а слуги дверью хлопнули. Раздражает сам вид их комнат. Потому что там все не так, как у большинства. Их комнаты задрапированы жаккардовыми гардинами, тканевыми мебельными чехлами, увешаны зеркалами в орнаментальных рамах, гравюрами и ковровыми часами со старинным боем, не учившими «Интернационал». А массивные книжные полки посверкивают позолотой корешков. Вцепились в старорежимность тонкими, «голубой крови» пальцами, знающими ноты, и не отпускают вопреки молодому, мощью напирающему, несущему непоколебимую историческую правоту. Подвиньтесь, господа старорежимники! Мы идем. Растопчем.

Уже и есть в таком доме нечего, лепешки из лебеды глотают, уже им воду по трубам не подают, уже расписные фарфоровые раковины с гравировкой «Системы М. П. Надьина» сухи и безжизненны, уголь истопился, а они сидят напротив остывших печек, укутавшись в траченный молью ангорской шерсти палантин, читают романы, вышивают на пяльцах, мерзнут, но не жгут книжек и палисандровой мебели. И высохшую, сморщенную морковку с распаренным горохом едят ножом и вилкой на севрском фарфоре. Горох – вилкой! Однако, опасно. С огнем играют, хоть и нет огня. Напрасно раздражают общественность. Горного хрусталя бисквитница, пресс-бювар с бронзовой легавой, даже блестящий, резной меди рукомойник с заскучавшим в жажде «язычком», нынче есть повод к обыску, изъятию и аресту – улики буржуйского контрфорса.