Книга Голое поле, страница 141 – Галина Калинкина

Да, здесь кроется тайна, родовая поломка, на них не действует хмель нового времени. Они не желают им дышать. Им тут душно, они задыхаются в свежести. А теми плотными, захламленными, тесными, как нынешние заставленные непроданным барахлом комнаты бывших их квартир, теми временами живут, словно и не выходили из них. Так бы и расколотил к чертовой прабабушке их сервизы, суповые миски, бульонницы и молочники, икорницы и соусницы. Так бы и гнул их на колени и гнул, этих барышень в узких юбках.

В квартире Брусникиных Удову-младшему стало дурно, когда папаша принялся разминать гипс. Тут на Филиппа нашла дурнота от запаха ладана, валерьяны и чего-то неописуемого, но явно присутствующего третьим, нездешним компонентом. Папаша, довольный вниманием Финичка, уставившегося на его скользкие руки, приговаривал:

— Человеку неорганизованному, безалаберному и умереть проще; он не задумывается, живет на авось и умирать на авось будет. Продуманному человеку умирать страшнее, он и смерть свою продумать должен.

Лицо лежащего бородатого старика с восковой желтизной натянутой кожи показалось столь отвратительным, покинувшим мир в протест, обвиняющим новое время в его жестокости и неурочности, самого Филиппа обвиняющим в его неразборчивости и непритязательности, что выдерживать сладко-густую полутьму помещения стало невозможно. А папаша продолжал курлыкать за работой.

— Ты запоминай. Нынче я расширил свои услуги. Теперь не токмо масочку, но и много чего по прейскуранту. Мать твоя цветочки и венки плетет – вечный товар, спрос имеется. Можно мелками от тараканов торговать. Кончатся мелки, и таракан вытеснит человека с земли. Катастрофа. Так… размеры разузнал. Рост, нога, стопа. Ткань обшивки: «Наполеон», гофре, цвет камелопардовый^[49]. Постель тонкого плетения, но плотная. Платье ихнее. Надписи на венках стандарт. Эх, уважаю порядочных покойников. Ну, сейчас брить будем.

— Будить будем?!

— Что за околесица? Иди ближе.

Филипп забулькал горлом, замахал руками на уставившегося папашу и помчался на свет, на воздух. В сенях стошнило. Кто-то поднес полотенце, пробурчал отмененное с усмешкой: «Ваше благородие, примите, милостивый государь». Вытершись и бросив под ноги мокрую ткань, не поблагодарив, Филипп бросился вон из оглохшего дома на горластую улицу. И опротивевшие галдарейки нынче не покажутся такими отвратными. Там высмеивают, но не презирают.

Не выйдет из него даже таксидермиста. Он, Филипп Удов, слишком любит жизнь, живое. Он холодно отнесся к раскрытой семейной тайне и разыгравшейся перед ним трагедии. Но пострадавшей стороной считал не отца, не мать, а самого себя. Его жизнь – драма Адониса, древнегреческого чарующей красоты бога. Мать не осуждал, теперь объяснил себе ее мышиные повадки; она словно экспонат «Музея раскрепощения женщин». Один фактор несколько смущал: выходит, он не сын лояльного трудового элемента – почтаря, а сын личника из частного сектора, буржуазного пережитка.

Не так равнодушно отнеслись к событию остальные в доме. Мать совсем истончилась, обесцветила и затихла. Отец сперва ушел в запой, чем удивил домашних – такое с ним сделалось впервые, затем, протрезвев, пропал и несколько дней домой не являлся. Один папаша, казалось, воспрял духом и приободрился пуще прежнего. На фоне ажитации пришла ему идея передать «покойницкое» дело Филиппу. Идея, надо сказать, изначально провальная. В деле мастерства посмертных масок не заложено сколько-нибудь полета, высоты, идейного содержания, чистого искусства, будущего величия – всего того, что составляло мечтания Филиппа Удова. Важно и Даламановскую квартиру не упустить, и до банковских вкладов папаши добраться; времена не утешают.