Книга Голое поле, страница 144 – Галина Калинкина

— Посиди со мной, – брат ласково смотрел на сестру.

Женя присела на край дивана, потрогала лоб Вали: огненный. Валечка поцеловал ее руку и, прижавшись щекой к руке, закрыл глаза. Женя ждала, когда задремлет, смотрела в глаза Богородицы, в полутьме комнаты лишь Те глаза и видны над притушенной лампой. Не тиф ли? Теперь всюду тиф и холера. Просить за брата, как за себя, как за дитя, как за мать когда-то. И даже сильнее… А потом ждать и глядеть, как за окном синева переходит в черноту. Тьма пригвождает к месту. Окаменяет. Но даже в окружающей тьме человек не должен терять решимости. Даже во тьме ему стоит сделать шаг в свидетельство о Боге. И мучиться, сомневаться: может, не так просила. Вот бы утром от него услыхать: иди спать, отпустило.

Валя уснул, дышал нехорошо, шумно. Не попросить ли старшего ординатора посмотреть его? Да будить брата жалко. Женя, притушив ламповый свет, прошла из докторской половины в общую гостиную. Здесь лишь рояль не тронут, инструмент запрещено открывать пациентам без разрешения. Шахматы разбросаны. Карточки от лото и пузатые бочонки не собраны. Стулья будто ушли в пляс и не вернулись в ровные ряды хоровода за овальным столом. Едва прибралась, как на пороге явился комендант.

— Евгения Арсеньевна, что-то доктора нет, закрывать ли?

— Закрывайте. Папа на Матросской Тишине заночует.

— Ох, совсем наш доктор с ног сбился… Пожалуй, закрою, раз не ждем никого. А то разные личности вокруг бродят. Подозрительные. Сопрут чаво ни то.

— Ну, в психбольницу-то не сунутся, кому охота.

— И то правда. Монастырские свои воротчики на запор с час назад, как теменеть начало. Так я пошел на обход… Будьте покойны.

Женя стала спускаться за чаем для Валечки, да и самой испить бы на ночь с сухариком, голодно. Сверху на лестницу проникал яркий свет, слышались голоса дежурного персонала, пациенты не улеглись. Снизу из кухонного полуподвала раздавался уютный стук тарелок, кухарка мыла посуду после ужина. И отчего-то тревожно защемило сердце. Казалось бы, брат спит, отец в безопасности, что же? Не распознав своей тревоги, спускалась, подобрав юбки, на ступенях темень. А сердце с каждым шагом: ух, ух, скок, скок в солнечное сплетение.

В кухне идиллическая картинка: повариха у лоханки, но весь слух ее обращен к фигуре в темном углу. За столом сидит, подперев щеку и блаженно улыбаясь, кастелянша. Так благостно обычно глядят на ребенка, которого потчуют кашей, или на долгожданного гостя.

— Папа?

Фигура распрямилась, от стола пролегла к подолу юбки длинная тень, и Женечка увидела знакомые смеющиеся глаза.

— Боже мой, Родион, вы ли?

А Тулубьев склонился к ее рукам, целуя попеременно. Вдруг метнулся на два шага назад, из обшлага френча достал букетик сырых цветов, анемонов.

— Это вам, Евгения Арсеньевна. Незатейливый, но что смог…

Кухарка с кастеляншей жадно пялились на сцену встречи: как девушка поднесла цветы к лицу, как офицер не отпускал ее руку; кухарка, кажется, даже всплакнула.

Они сидели в кухне одни. Кухарка завершила свои дела и, поставив тесто на утро, попрощалась. Кастелянша толклась в кухне, Родион рассмеялся и упредил: «Осторожнее, когда пристально наблюдаешь за чужой жизнью, она незаметно подменяет твою». И кастелянше пришлось уйти, час поздний. Чай выпит не по одному стакану, гуляш с гречкой съеден. Женя дважды проведала брата: спит в ее комнате, и горячее молоко остывает. Теперь они сидели вдвоем за столом кухни, Тулубьев не пожелал подниматься наверх, в докторскую половину. И говорили, говорили.