Книга Голое поле, страница 146 – Галина Калинкина

Родион взял руки Жени в свои.

— Моя семья – это ведь вы. Вот все вы, Женечка Вепринцева, Валентин и Арсений Акимович. Собственно, за тем и ехал, сказать. Ведь в прошлый раз мы неправильно расстались, бездарно.

Женя молчала, не отнимая рук и не отпуская глаз его. Потом спохватилась:

— А мама ваша как?

— Мать благополучна. Но я в дом красного товарища ни ногой. Еду я не в Зарайск, хотя вот четверть часу назад кастелянше и поварихе говорил о Зарайске. Мой путь лежит гораздо дальше. Знаете ли вы об «ударниках»?

— Из слухов. Говорят, их собирают на Дону…

— На Дону и на Кубани.

— Не лучше ли остаться у нас?

— В качестве приживалки в Доме трезвости? Нет, Женечка, не будет мне покойной жизни в красной Москве. Невозможно находиться в стороне, где для тебя все кончено.

— Но сегодня непременно у нас останетесь, устрою у брата. Валентин в моей комнате уснул, – настаивала Женя. – Я, кажется, сегодня спать вовсе не смогу. Слышите, наверху никак не угомонятся. Не люблю папиных дежурств на Матросской Тишине. Пойти посмотреть…

— Постойте.

Родион поднялся вслед за девушкой. Обнял Женю за плечи, приблизил к себе, она подняла лицо и ясно видела его глаза в лунном свете. Сама укрылась в тени.

— Ехал поездом и гадал, зачем придуман Богом. Не додумался. Лишь одно хорошо осознаю – свое чувство к вам. Ведь и вы любите меня? И я сам безраздельно. Давно. Пробовал отвлечься. В том-то и штука, что любовь не проходит. Где связано больно, там настоящее. Любовь нельзя опровергнуть, от нее нельзя отказаться. Скажи сейчас, вот теперь скажи, ты выйдешь за меня?

Женя опустила голову к его плечу. Молчала, боясь расплескать нахлынувшую нежность. Как это прощание похоже на встречу! Должно быть грустно, а ей петь хочется.

— Я не вижу твоих глаз. Тут только я, только ты. И луна из ночной темноты в твоих волосах. Ответь мне.

— Давно ответила тебе. И в письмах. И во снах. И в разговорах с солнцем.

— Солнце узнало первым? Теперь узнает луна. Знаешь, я хотел бы просить твоей руки в березовой роще или на утесе, в поле, у моря. Не у кухонных котлов. Теперь мне необходимо ехать. Я должен отвоевать тебе ту жизнь, какой ты достойна. А иначе и быть мне нельзя.

— И ты скучаешь? Ведь правда, наша прежняя жизнь была прекрасной, сложносочиненной? А сейчас упрощение быта, творчества, отношений, костюмов, разговора. Все деревянное и оловянное. И человек опростился. Сейчас приходится обходиться гораздо меньшим. Набожность стала атавизмом, чем-то вроде сброшенного хвоста рептилии. И свою начитанность нужно прятать, чтобы не выделяться. И к инструменту не подходить. Рояль – наследие проклятого прошлого.

— Так выйдете за меня, Евгения Арсеньевна?

Женя вдруг вздрогнула и увернулась из объятий Родиона. Сверху в кухню явственно донеслись звуки рояля. Кто-то играл «Чайку» Плевицкой, но дурно, перевирая ноты. Плевицкую нынче ставили во всяком доме, где имелись пластинки и граммофон.

Родион насторожился:

— Не поздновато ли?

— Пойду, разузнаю.

— Идемте вместе.

— Нет, оставайтесь здесь. Сперва я посмотрю, потом проведу вас в комнату Валентина. Ах, как я не люблю папиных отлучек!

Женя поспешила к выходу, нахмурив брови.

— Постой.

Родион удержал за локоть, притянул. Властно поцеловал Женю горячими губами и тогда отпустил.