Книга Голое поле, страница 148 – Галина Калинкина

— Масло нынче роскошь. Где берешь, мать?

— Ложки ихние на базар снесла. А и хто тут будить за старшего?

— Вот они, – солдат указал на Липкого, – товарищ комиссар.

Евгения слушала разговор старухи, смотрела на сбившийся в кучку персонал в углу, лихорадочно соображала, как не допустить «ночных гостей» до своей комнаты и кухни. Брат и Тулубьев беспокоили более всего: ввяжутся. Отца до утра не ждала. Пациентов «гости» не тронут.

— Что хочешь, старуха? Проси, – важничал Липкий, поймав цепкий взгляд кастелянши.

— Пущай твои басурманы, ворье, вернут кошель из стекляруса.

— Ну, ты, бабка, потише, не трави, – Липкий обернулся. – Кошель старухе постановляю вернуть, братва.

Матросы сквернословили, но подчинились. По рукам откуда-то из коридора передали кошель, расшитый стеклянными бусинками. Кастелянша схватила свою пропажу и тотчас пересчитала содержимое.

— Да что за безобразие… – из угла дернулся старший ординатор.

На него наставили маузер. Ординатор вернулся на место, к коменданту и медсестрам. Липкий, поскользнувшись на рассыпанных бочонках лото, зачертыхался, велел матросам провести осмотр помещений и доложить, найдены ли посторонние в доме.

— Стало быть, нету доктора… – обернулся комиссар к девушке, – а мы в его кабинете подождем.

И направился быстрым шагом на докторскую половину. Евгения поспешила следом. Один солдатик остался стеречь «заарестованных». Кастелянша, спрятав кошель под мышку, прошаркала к кабинету, любопытство пересилило страх.

В кабинете Липкий уселся в кресло и перебирал бумаги на столе. Здесь же лежали «свежие» истории болезней.

— Дело номер сорок три, душевнобольной Полуэкт Сидоров. Ну, барышня, папаша твой вредный элемент рабочему классу. Он же всякому здоровому человеку за пристрастие к водке вменяет сумасшествие. А за привычку по праздникам усугубить называет умалишенным. А делирики не податные подданные, а поддатые подданные.

Липкий расхохотался над своей шуткой.

— Вот придет доктор, а я ему расстрел вчиню, как вредному элементу. Ускорим попадание к вашему Богу. Вы наконец Бога узрите, а мы оправданы будем. Что есть человек? Так себе шерсть.

Женя увидала в папином зеркале отражение незнакомой девушки в ее собственных одеждах, подбородок у отражения мелко трясся, а губы вытянулись в ниточку. Во что бы то ни стало нужно отыскать в себе силы выстоять, но такое количество чужих воинственных мужчин в доме и невозможность уследить за ними приводили в отчаяние. А солдатики, похоже, и рады сунуть чего в карман. Не замечен, значит, не брал. Не уличен, стало быть, не вор. Когда разбили хрупкое стекло зеленого плафона и загоготали, Жене вдруг показалось, чужие более нездоровы, чем обитатели Дома трезвости. Всего лишь летом прошлого года, казавшимся мирным, некатастрофичным, отец присутствовал на съезде Ассоциации русских врачей, где предупреждали о нарастании общего социального психоза в стране. Все ждали катастроф, и ожидания их оправдались. Не верится никаким врачебным ассоциациям, что столько нездоровых вокруг. Нет, все они здоровы. Но почему же тогда так бесконечно распущены, так одержимы разрушением?

Перебирая в руках гримасничающих обезьянок из слоновой кости, Липкий наблюдал за произведенным эффектом на побледневшую девушку. Женя впервые за вечер порадовалась, что отец в отлучке. Ее душили слезы, но не показать им, не показать! Ну должно же это измывательство закончиться, не будет же продолжаться до утра. Солдаты заинтересованно бродили по кабинету, оценивая барометр, коверные часы, письменные принадлежности, мебель с резными медными накладками. Пухлые папки они скидывали с полок на пол, добираясь до бронзового подсвечника-амура или позолоченного бюста Вольтера. Дела рассыпались на листочки. Из докторовой столовой в кабинет заглядывал нос кастелянши.