Книга Голое поле, страница 150 – Галина Калинкина

Женя попросила Поэта написать на двери своей комнаты крупно углем три мертвые буквы: тиф. Увиденное вызывало у нее, кроме неотпускающей тревоги, нарушение собственной веры в самодостаточность и предназначение человека. Она наблюдала за происходящим, готовая выдержать издевки «ночных гостей», лишь бы не выдать присутствия Тулубьева на кухне. Иначе начнется потасовка, стрельба. Здесь люди. Больные люди. Радующиеся как ребята, которым разрешили более не лечить воспаленное горло, а облизывать сосульки.

Черепахов задумчиво жевал коня черных. Кто-то тыкался в чужую пижаму:

— Вот, к примеру, работал я прежде метельщиком. Не имел права зваться господином, а теперь мне скажут господин Иван Иваныч, пожалуйте, в ресторацию, за бесплатно… Поскольку игемон.

— Дурак ты, а не гегемон, – разъяснял Метранпаж, – теперь господ нету, все товарищи.

От скученности и характера наэлектризованности атмосферы взвился в яростном крике полуголый и босой пациент Зуммер. Он с неприятным, режущим слух звуком завертелся вокруг своей оси, словно сорвавшийся на скорости челнок. На лице его проявился лик осатанелости, и при всеобщем внимании он стал вдруг спорить с какой-то другой своей сущностью. Взгляд его был поломан, он не устремлялся никуда. Но голос вполне здрав, лишь менялся с визгливого на басистый. Зуммер иногда проглатывал окончания слов. «Визгливый» кидался на «басистого», мял его на ковре, давал тумаков. «Басистый» тут же вскакивал и лупасил визгливого. «Зрители» в кружке наблюдали, как в центре освободившегося пятачка беснуется разъединившийся надвое человек: один кричавший: беги отсюда, уноси ноги, и второй, совестивший: куда от себя сбежишь, до первой пивной? Зрелище завораживало ненормальностью, наблюдавшим стало казаться, что на ковре катаются двое, обхватывающих друг друга руками и желающих задушить соперника. «Визгливый» все же победил, «басистый» сдался. А вскочивший на ноги Зуммер вдруг снова заверещал жутким звуком, крутясь, вываливая язык на сторону, бил себя в раздутые щеки, будто колол орехи, никого не видел, делая в воздухе несогласованные движения. Кривляниям не видно конца, а силы экстаза словно прибавляются, не убывая. И солдаты смутились, и матросам надоели визги. Во всякую разумную голову приходила мысль о схожести со своей судьбой, о бессмысленности вращения, о запутавшемся человеке в потоке свирепых вихрей в стране, о сиротстве, об оставленности, о безумстве.

Кто-то из персонала подсказывал: ищите точку, его надо отключить. Зуммер снова завыл. Приставленный к арестованным конвойный, недолго думая, подошел к человеку-веретену и вдарил ему по затылку прикладом. Зуммер рухнул подкошенным. Люди в гостиной ахнули одновременно. Кастелянша тут же скомандовала своим: «Положь его на диван, да не так, да назади меня клади, обок, говорю. Стонет, а как в обмороке. Ишь ты обосевший пришел». И сестры милосердия укладывали стонущего, вытирали ему кровь форменными фартуками с пелериной, старший ординатор слушал сердце больного. Им не препятствовали.

Липкий, разорвав в клочья собственную историю болезни и глядя на милый сердцу всеобщий бардак, считал свою миссию выполненной.

— Как в сумасшедшем доме, гой еси!

Но червь неудовлетворенности точил его душу: доктора не застали и не отыскали офицерье по сигналу, пришедшему в контору двумя часами ранее. И потому он объявил: до выяснения места нахождения Вепринцева, ответственного за старорежимные порядки в Доме трезвости, уполномоченными властью задерживается дочь доктора Евгения Арсеньевна, препятствующая созданию коммуны трезвенников. Поэт возмутился несправедливостью: арестуйте доктора, а не его дочь! Липкий тяжело уставился на бывшего «коллегу». Поэт скрылся за спинами других пациентов.