Книга Голое поле, страница 152 – Галина Калинкина

— Макаронами по-флотски.

— Пыхтели друг над другом, то я его на лопатки, то он меня. Пушку у него отобрал. Теперь при мне револьвер и трофейный маузер.

— А мне кастелянша шепчет: к воротам на улицу не ходите, часовой, должно, там, бегите через черный ход ко львам монастырским. Дочка коменданта в монахинях. В монастыре не оставайтесь, не то навлечете. И в ладонь что-то сунула. Это я потом прочитала, как сторожа у львов-защитников ожидали. В записочке адрес: Фигурный переулок, дом 1. И семь кружочков нацарапано.

— А тут в тупике и есть всего один дом. Вот и переулок! Спасибо, не прогнали. Что за люди – хозяева? – спрашивал Родион.

— Первый раз вижу и девушку, и мужа ее, – недоумевала Женя.

— Само собой выяснится, кого благодарить. Но что за кружочки?

— А я знаю. Должно быть, по ним нас и приняли. Те, с обыском, за вами ведь приходили. Сама ясно слышала, ищут офицера.

— Как всегда нашелся предатель, – глухо обронил Родион.

— Думаете, он? Удов?

— Больше некому. Как там Апостол Петр… Обошлось бы.

— За брата беспокоюсь. И папа… Когда одолевает страх за близких, я подолгу ничего не умею. Который теперь час?

Родион оглянулся на окошко.

— Едва светает. Небо серым-серо.

— Доброе утро.

— Доброе. Самое доброе утро в моей жизни.

Молчали. В мансарде, куда их провели ночью и где постелили бараньи шкуры на топчане, сквозило холодом. Укрыться дали зипун; из-под короткого зипуна ноги вылезали. Ночью впопыхах Родиона спросили: как стелить. Он ответил: как мужу с женой. Сейчас Родион чувствовал холодные пальцы Жени даже через ее чулочки. Стянул с себя край зипуна, укутал девушку. Зяблик, вырвалось нежное, жалостливое. Ему самому и так привычно, окопный сон неудобств не знает. Как странно вышло, представить себе не мог, что первая ночь с любимой женщиной останется целомудренной.

Снизу из комнат в мансарду долетал старческий дребезжащий голосок, напевающий не то стихиру, не то песенку:

— Узнаю голос. Наша кастелянша! – Женя смеялась, впервые чувствуя к старухе нежность. – Кажется, нас выкликают.

— Должно быть, она хозяйка в здешнем доме.

— Пора вставать.

— Не отпущу тебя.

Родион продел руку под волосы на затылке, нащупал худенькую шею девушки, под гривой волос тепло, влажно. Оба заволновались. Глаза сблизились быстрее губ, губы тоже встретились. Руки и ноги сами знали, что делать: ноги переплелись, руки ощупывали тело, стараясь запомнить все выступы и впадины.

Внизу, под мансардой, тоненько напевал надтреснутый годами голосок, ему вторил звонкий девичий; слаженно, как в поле на работах или в кельях за шитьем. В мансарде стало жарко. Зипун бесшумно сполз на пол с топчана. Солнце снизошло и приникло к стеклу люкарны, рискуя упасть в комнату.

Филипп собирался в синематограф с галантерейщицей из конфекциона. В последний раз они удачно провернули сделку. Девушка распродавала товар хозяйки, мадам бросила магазин и удрала в Прагу. Духи, булавки, пудры, несессеры, чулки остались брошены. Девица не поднимала шумиху, благоразумно решив, что обойдется одним помощником. Филипп давно не видел свою пассию на поле, а одиночество захлестнуло. На днях напился и наметил сойтись короче с одной знакомой по «Огнеславу». Так захотелось нравиться кому-то, чтобы о его красоте говорила не мать, а Бочинская, ну если не Зося, то хотя бы активистка из профсоюза – профорг. Но трезвым утром следующего дня они с профоргом столкнулись у эллинга и, увидев ее слоновий шаг, ровно стриженую, выбившуюся из-под косынки прядь и ничего не выражающий взгляд, передумал. Тут-то и вспомнил о жеманнице из галантереи. Но когда пришел пригласить девушку в синематограф, застал на месте магазина дамских вещиц вывеску: «Общество социального прогресса», а рядом плакат с потрошеной курицей. Поразмышлял, но не догадался, что же за дверью, а дверь заперта. Эх, не позаботился у девицы адресок спросить.