Книга Голое поле, страница 158 – Галина Калинкина

От наслаивающихся друг на друга газетных абсурдных, непоправимого характера, новостей Жене становилось муторно на душе. Цены лезут. Транспорт стоит. Вши, клопы, чесотка. Вылезли оспа и скарлатина, которых, казалось, давно победили. Дровяные повинности и снеговая борьба. И всюду смерти, смерти, смерти. Знакомые стали умирать чаще и безостановочнее, как будто бы их убивало отчаяние.

Казалось, что Бога и за монастырской стеной нету. И тут нет его, в Доме для делириков. А есть Не-Бог, во всем городе Не-Бог правит. Тогда, когда идет революция, когда не прекращаются в мире войны, человек – не царь зверей, человек не звучит гордо, человек больше – не венец творения.

Война идет на Небесах, между Давшим полную свободу выбора человеку и тем, кто использует свободу человека на его же совращение. Так чего бы той вечной войне не отбрасывать тень на землю, чего бы ей не идти на земле, если и в Небе нет мира? С сознанием такой правоты жить на Твоей земле, Боже, страшно. Женя говорила себе, а значит, говорила слышно Ему: я не согласна на ужас.

Когда за Удовым-старшим подкатил к галдарейкам автомобиль и сопровождающий в кожаной куртке, фуражке с матовым околышем, ботфортах почтительно препроводил его в машину, смотреть на сию сцену сбежался люд по всему тянучему коридору. Одни говорят – посадят, другие – нешто так сажают? Тогда б конвой с оружием пришел. Шофер, опять же, добрый, ребятишков с крыльев колес не разгоняет.

Гаврила Макеич и сам поначалу чуть в штаны не облегчился со страху. Но поразмыслив и приглядевшись к заискивающей улыбке сопровождающего с усиками щеткой, поуспокоился. И стал собирать необходимое для работы. Приехавший объявил, что путь не близок, за забытой вещицей не вернешься. Начал с гипса и меди, потому как подробностей предстоящей работы не сообщили. Прихватил того и другого по четыре-пять килограмм на вес. Мешок с ветошью, бобину с суровой ниткой, баночки со стеарином и вазелиновым маслом, запас ваты, спиртовку, серебряную канитель в моточке, горелку Бунзена, тигель, опоку и воск. Нагрузился порядком, сопровождающий помог тащить. Финичек задерживался в профсоюзах, невестка проводить не вышла, заперлась. После отпевания погорельца Корнея она и вовсе избегает Гаврилу Макеича. Эх, дура, теперь бы и жить, коли семейный узел-то развязали. А она-то, вишь, фордыбачит…

— Кто? – Сопровождающий нарочно уселся на заднее сиденье рядом с мастером, вроде и не арестованный, а вроде и приглядеть не мешает. Приказ строгий: доставить в срочном порядке.

— Что?

— Фордыбачит, говорю, кто?

Мастер промолчал. Авто неслось на предельной скорости. Вокруг заметно темнело, а город все не выпускал их из своих чертогов. Мастер снова ушел в свои мысли о доме. Определенно, стоит мелками от тараканов торговать. Надо пошить себе новое зимнее платье. А Корнейка-то, сынок невдалой, часто в последние месяцы прикладывался к бутылке, может, от того и сгорел, по неосторожности. Гавриле Макеичу не хотелось думать об иных причинах смерти сына. Но мысли о неслучайном самосожжении так и лезли в голову, не спешили исчезать, как он и не торопился от них избавиться. Дело на железной дороге и в почтовом ведомстве расследовала транспортная милиция. Обсчитали убытки, а стоимость ущерба предъявить некому – исчез поджигатель, пару косточек всего и сыскали. И земле не предашь, и в советский крематорий не снесешь. Отпевали за мзду дьячку, тот никак не хотел самоубивцу отпевать. Да ты пойди, докажи, неосторожность тут или намеренность. За чистоту ритуала ратует, а сам – «колокольная порода» – от воздаяния не открещивается. Прижмет их большевистская власть и правильно прижмет.