Книга Голое поле, страница 173 – Галина Калинкина

До их проклятой революции присягали на верность разбитой эпохе. И надо слово держать; в нынешних новых людях нет умения держать слово. А ведь степень зрелости собственного нравственного закона пишет твою репутацию. Репутация – слово подзабытое. Твоя же жизнь поддерживается светом внутри, присягой свету, сознанием невыполненного долга. Жизнь поддерживается не желанием убивать противника, истребляющие и без того обесплодили жизнь, а желанием воспевать религию мира. Не религии, верования и конфессии… а религию самого Мира, сотворенного в шесть дней.

Сколько пройдено с Германского фронта и пережито в гражданском противостоянии, а по-прежнему страшно, когда под талым снегом обнажаются кости. И никто из сидящих нынче вокруг костра на привале не знает, кто следующим будет отпет через неделю, две. Они ничего не знают о своей смерти, но чужих навидались. И иногда в близких ужасах войны желали гибели и врагу, и себе, чтобы воспарить и боли не чувствовать.

Сейчас сидят балагурят; за солдатами любопытно наблюдать. Солдат – чаще крестьянин или казак – существо капризное, любящее поныть, на нытье себе выторговывающее выгоду, существо себе на уме. Солдат – человек неразгаданный, отчего он вдруг верит в белую идею, в офицерство, собирается с силами и показывает доблесть и подвиги невероятной высоты духа? А в большинстве дней они живут впечатлениями сегодняшнего, говорят о насущном: о ночлеге, обеде, снаряжении, о бабах и не считают свое геройство за подвиг: просто надо было и сделал. Тут нет покорности смертника, тут необлаченное в красивости чувство долга.

Во многих живет многолетняя привычка к войне, такие «категористы» страшно хотят воевать. Они словно соревнуются, кто истребит больше. На них всегда аккуратно пригнано снаряжение, и лошадка в порядке, и орудие. Есть любители поговорить о посевной, о наделах земли, о печи и девках. У тех неряшливый вид обычно, глаза шустрят, они все примериваются, что стянуть, ищут удобный момент перебежать из военной в мирную жизнь да не с пустыми руками. Попадаются и те, кто списывают всякий собственный неблагородный поступок в атмосфере смертности на издержки военного времени и утверждают, что заставил его не по-Божески поступить щемящий страх. Есть любители гулять по свету, противники оседлости: жизнь им разными сторонами показывается. Отдельно в ряду идут кадеты, юнкера. Те еще не уходились, не навоевались; они вымолили в кроватях казарм военных училищ приключений себе на голову. Думали, не выпадет на их долю не с французами войны, не с турками, не с японцами. И вот выдалась Великая война, Мировая. А теперь русский с русскими воюет. И недоумевают мальчики-кадеты: отчего так, едва удумал худое, оно сбылось. А хорошее сколько не торопи – медлит. Неужто дьявол ближе Бога? А ну, идите к черту с такими-то посулами. Не подсовывайте хулу. Ничуть дьявольщина не ближе. Просто Божьи входы узкие.

Нынче вокруг – сплошь безотцовщина при живых отцах. Поуезжали отцы. И кто бы нынче ни воевал, а все неминуемо один путь проходят: от непобедимого никакой заботой непрерывного чувства страха до привычки к нему. Оказывается, и к апокалипсису притерпеться можно. Когда ты однажды в нем побывал, видел комья земли в воздухе и стволы деревьев с корнями, слышал грохот, рвущий барабанные перепонки, и снова жив, то следующем концу света не веришь. На кромках памяти остаются у тебя многие с Германского фронта, с пути Первой Инженерной роты Офицерской батареи Первого Армейского корпуса. Кто они все, потерянные в тебе? Куда воспарили? Вечерами, в редкие минуты отдыха случаются горькие разговоры об ушедших. Погибших принято называть лучшими. Офицерские разговоры на привалах отличаются от солдатских, а все одно: и те, и другие вызывают боль, но солдатские и любопытство – инакостью. Война – это когда старшие в поколении сами миром решить не сумели и отказали в жизни молодым.