Книга Голое поле, страница 171 – Галина Калинкина

В конце осени и в предзимье на курсах, где Удов благополучно служил в инструкторах, обучая молоденьких авиатрис и пилотов с заводских окраин, читая лекции о возникновении авиации, все чаще стали обсуждать закупорки на фронтах, ослабление Красной Армии, возможный перевес белых. Прежде того был на голову разбит конный корпус красных под Новочеркасском. Белые заняли Ростов-Дон, Уфу, Ижевск, Царицын, Николаев, Одессу, Воронеж и Орел. По выстуженному летному полю вместе с поземкой ползли предательские слухи о готовящемся уходе Московского большевистского комитета в подполье. Добрармия прет на Москву. Стало быть, у ленинцев есть опасения сдать столицу. И тут обывателю торопиться некуда. Придут белые, вернут прежние порядки. Тогда можно будет требовать у банка покрытия убытков. Да и кончат они, должно быть, с надоевшим советским развлечением – стоянием в очередях за мылом, чаем, ваксой, спичками.

Но, видимо, дела у красной власти под конец девятнадцатого года были столь плачевны, что предпринимаемые ею меры носили характер внезапный и бесповоротный. Чей-то росчерк пера, стук клавиш печатной машинки или пятибитный код Бодо на трескучем телетайпе внес определенность в судьбу инструктора Удова, смяв его сомнения, как испорченную печатную копию. Авиационное общество «Огнеслав» в приказном порядке расформировано в двое суток. Летный состав отряда, инструкторы и техперсонал экстренно призваны в Красную Армию. Никому не дали попрощаться с родными. Тьму новобранцев собрали свирепою декабрьской ночью на призывном пункте в стенах Нижегородского вокзала. Здесь же брили. Здесь же проходили беглый медосмотр. Здесь же спали. Люди лежали вповалку на полу, скамьи зала ожидания и ступени лестниц были заняты ранее пребывшими. Неразбериха царила жесточайшая. «Огнеславцы» держались особняком, добились посыльного по адресам. Через несколько часов к ним стали приходить родные, поступать вещи, поклажа, провиант на дорогу.

Филипп Удов держался уверенно, считая, что даже в самой страшной мясорубке, в невыносимом пекле кому-то выпадает шанс на удачу. Кому как не ему – счастливчику. Физический труд: рытье окопов и траншей, таскание орудий и ящиков со снарядами – не для него; ему пехтура не подходит. Пробиться надо в воздушную эскадрилью. В авиационных частях можно пристроиться и на земле, к примеру, сигнальщиком.

Мать пришла на Земляной вал под утро, когда гомон почти стих. Но живая масса серо-бурых шинелей, бушлатов, френчей и зипунов копошилась, шумно вздыхала, материлась сквозь дремоту. Удова, прикорнувшего на кофре, который прихватил с собою из ангара, подсобрав под руку попавшийся скарб, резко дернули за плечо, сказали, куда подойти. Мать принесла вареной картошки, ячменных лепешек и молока. Он жадно ел на сквозняке в тамбуре; за дверями, в зале ожидания значительно теплее. Тут же стояли три-четыре пары уезжающих и провожающих. Торопливо сглатывая, слушал материны наставления, куда нитку с иголкой подпрятать, как ножницы обернуть замшей, как зеркальце сберечь в ладанке, чтоб не растрескалось.

Над головою матери на стене висело объявление об отмене представления в цирке: «Фокусник повесился. Трюк с распиливанием женщины-ассистентки кончился трагедией…». Слушая материнские наставления, Филипп вдруг осекся, прикусил щеку от неожиданной мысли: да она рада! Нисколько печали в голосе, нисколько сочувствия. Тут вот и плачут рядом, и обнимаются, а днем солдатки рвали души плачем, как по покойникам, непритворными заплачками русских баб у гробов. Он вгляделся в хлопотливые движения, вслушивался бойкий говорок матери, и верно: ни следа отчаяния или предчувствия горя. Мать перешла на новости: у них в цеху мотальщиц на Даниловской мануфактуре собрание после смены назначили. И по ейному поводу также. Единогласно проголосовали выбрать работницу Удову в ячейку «Красная мотальщица» для представления интересов цеха на фабричных митингах и собраниях. Видеть рядом счастливое лицо невыносимо. Взяв денег, приготовленных «на дорожку», Филипп спешно распрощался. Продрогнув в тамбуре и насмотревшись на целующуюся рядом пару, вернулся осерчавшим в зал ожидания. Вокзал неровно дышал на пожитках. Горы живого тряпья с бритыми затылками и отвратительными зевами ртов. Прежнее его место на ступенях занято. Растолкал двух «желторотиков» на деревянной скамье, спровадив одного из них, сонного, не понимающего, что к чему, на кафельный пол, уселся на скамью с высокой спинкой, откинул голову назад. Закрыл глаза и представил вместо вещей на коленях Зосю Бочинскую, голой и жаркой, сидящей лицом к нему. Заерзал под кофром.