Книга Голое поле, страница 169 – Галина Калинкина

Р.S.: Прости, что не предлагаю остаться у меня. Обстоятельства не позволяют. Храни тебя Бог, сестра».

Поезда ожидали с час. Платформа наполнялась рабочим людом, едущим на заработки в Москву. Остановившийся состав брали с боем, набившись в переполненные тамбуры. Ехали стоя, трясло, качало. В тамбуре курили махорку, надсадно кашляли, но хотя бы не разговаривали да в махорочном дыму даже не смотрели друг на друга. Женя забилась в угол на семи вершках, спряталась за чужой спиной в рваном полушубке, опасаясь привезти кастелянше блох. Натянула беретку до бровей, подняла воротник пальто, чтобы наружу торчал один нос, должно быть, красный и распухший на стылом сквозняке. Трудно и грустно думала о Валентине. Дикие гусли. От человека нельзя требовать стать героем, если он сам по себе им не стал. В человеке сильна тяга к самосохранению. Героев еще меньше, чем самоубийц. Отвага – врожденное чувство.

Но будь женщина самой лучшей, она все время проверяет мужчину на прочность. Если почувствует его твердость – доверится. А не успокоит он ее, женщина не простит. И то не из характера идет, а какой-то древний зов, того утопическая женская сила требует.

Сестры братьям больше не нужны, когда братья женятся.

А колеса стучат: Тулубьев, Тулубьев… Ранен? Ранен?

На стене напротив криво приляпан листок объявления. «По распоряжению Правления Товарищества Даниловской Мануфактуры сообщается, что рабочие, желающие поступить на работу, должны заполнить наемные записки и вместе с паспортами представить в контору. Ввиду часто повторяющихся повреждений ног битыми стеклами, преимущественно у рабочих прядильной секции вследствие умышленной поломки оконных стекол, с целью употребления кусков стекла для резки ровницы и пряжи, сим резка ровницы или пряжи безусловно воспрещается».

Едет домой, а дома нет. Разве поступить на Даниловскую мануфактуру и как брат заиметь свой угол. Или податься в Крым, к тетке? Но там тоже все красное, даже Черное море в крови. У кого взять совета?

А колеса стучали: Тулубьев, Тулубьев, ранен, ранен.

Мы насытились болью, да когда же они насытятся кровью?! Отмени войну, Господи! Если всюду все отменяют: часы, праздники, святых, сложные имена, названия улиц, отмени и Ты. Отмени войну, Бог! Отец, отмени, отмени, чтобы что-то уцелело. Ты – Судящий на небе – рассей их силою Своею. Они думают, Ты их не слышишь, не видишь. А Ты осмеёшь их. Или это Ты их послал? Может, по Твоей воле теперь погибают?! Избери жизнь, Господи, наклони небеса и сойди.

Молитва застала в тамбуре. Прятала глаза от попутчиков, боялась, услышат ее мысли. И хотелось, чтоб никто не увидал ее души. Но вагонная болтанка всех укачивала, всех морочила.

Ехала и все вспоминала то единственное их утро, как проснулись в чужом дому, зяблики. Любовь – это когда не знаешь, чем измерить; но, если потеряешь его, не будет смысла ничего и ничем измерять.

Филипп размышлял, для того чтобы кого-то до смерти возненавидеть нужен пустяк, мелочь. Запнешься о мелочь, а глядь, собрал в пригоршню прошлую обиду, злость, зависть, унижение, какие прежде сносил, проглатывая. Но задевающая мелочь или пустяк вдруг проявляют, как несносен тебе тот человек. Да ты всегда его ненавидел. Потому что все в вас противно друг другу, все в вас противоположно и несовместимо.