Книга Голое поле, страница 166 – Галина Калинкина

Женя думала отогреться у брата, может, прилепиться к нему, к ним. Отнюдь. Не выходило. Он жил вдвоем с сестрой милосердия, прежде служившей в Доме трезвости. И казалась сестричка той же самой, с косою-змейкой из-под белой форменной косынки, с глазами мотылька-однодневки, поденки, но нраву другого. Словно бы прежде ей развернуться не давало отсутствие уверенности или мужского плеча рядом. А теперь и голос пронзительный проявился, и поступь твердая. Прежде сестра милосердия, ныне немилосердная «сестра». Прежде тихая, работящая, учившая когда-то Женю ставить уколы, теперь громогласная, резко передвигавшая предметы в квартирке-келье, показывающая гостье: тут и развернуться негде, ты куда приехала-то, думала, хоромы тут у счетовода? Женя кротко пересаживалась со стула на полати, с полатей на табуретку, грея ладони о третий стакан кипятку, – но всюду мешала. Впрочем, за чаем посидели неплохо, Валечкина сожительница уходила в монастырскую прачечную белье стирать. Она и тут, в Звенигороде, устроилась по профилю в земскую больницу. Пили чай из чашек вразнобой: белой без ручки и синей в горох с облупленными краями. Приходила в голову банальная мысль: вот и их жизнь раскрошилась. Горько.

Из обстановки запомнился лишь массивный комод-сундук и на нем разлапистый фикус в кадке. Валя проследил взгляд сестры и предупредил вопрос: «Брошенный цветок. Подобрал. Живое».

Постелили Жене в соседней келье – чулане или каптерке общежития, там инвентарь хранился, ключи раздобыли у соседей. И ночью у Женечки наступил рай: где-то рядом топили печь, и печное тепло шло неведомыми ходами в кельи по одной стороне. А за окошком-бойницей свищет вьюга, снег летучий, мутно небо, ночь мутна. Полати завешаны ситцевыми занавесками с ромашкой, и в прорезь между занавесями видны у стены черенки и тулейки лопат, веером прутья метелок, но зато не видны отупелые рожи городского обывателя, истово вагонного пассажира, распущенного люмпена, опростившегося до разложения, до расчеловечивания. Не видны сумасшедшие глаза, взгляды помешанных, настигавшие повсюду и следившие за ней в Доме трезвости.

Долго не могла уснуть, мысли столпились, не пропускали друг друга. Тревожил рассказ брата о вызове в ЧК, о встрече с Тюри, имени которого Женя надеялась никогда больше не услышать. После визита к нему папу схватила грудная жаба. Валентин сбивчиво, без подробностей, пересказал разговор, вовсе не похожий на допрос. И почему-то сразу перешел к теме своего сожительства, но и его не обсуждая, все повторял, что спутнице его можно доверять, что она любит его со времен Дома трезвости, а он недостоин таких женщин как Зося Бочинская и их случайное сближение на море ошибка. Деньги, привезенные Женей, его часть от распроданного имущества, сразу отдал той женщине, что сердито следила за их разговором, пока не ушла стирать. Помянул, что деньги очень кстати, жить нечем, жалованья музейного работника не хватает и на две недели. Хорошо вот теперь вдвоем служат. Рассказал, как сафьяновую коробочку с чертежным инструментом – подарок сестры – снес на базар. Отдавая, вцепился, там под пальцами завитки сафьяна. Но продал все-таки.

Возвращаться в город брат не собирается, более того, в своем счетоводческом отделе при музее он повышает политграмотность и факультативно ведет чертежный кружок для колонистов-беспризорников. Речь о «повышении политграмотности» из уст человека, рядом с которым прежде ощущалась совесть, как живой недремлющий орган, казалась обманом, розыгрышем, дурной фантазией.