Книга Голое поле, страница 167 – Галина Калинкина

Брат смущался, слушая про ее бездомность, советовал ехать в Крым к его матери, к Жениной тетке. Ведь если что и сделает счастливым, так море. Там можно продержаться на сушеных фруктах, орехах. У матери запасы вина и винного уксуса, за которые сторгуешь что хочешь. Мать пишет регулярно, до востребования на почту Звенигорода, жаль, письма долго ходят. Она неосторожно клянет в письмах местную красную власть, создающую Крымскую социалистическую республику, зовет сына домой. Он домой не поедет, нет ему счастья в Крыму. Где тот дом из прошлой солнечно-протуберанцевой жизни? Невозможно вернуться в то, чего вовсе нет. Но он не стал бы возвращаться и потому, что мать настаивает перебраться в Турцию, на Балканы; исход совершенно для него неприемлемый.

Валентин жаловался на головные боли, бессонницу. Рассказывал о вещих снах, мучительных, донимающих его правдоподобностью. Упомянул дневники своего петербургского родственника, оставившего ему в наследство морской сундук-комод. Женя знала тот сундук в Валиной комнате и костяных обезьянок. Но никак не могла взять в толк и свести воедино проклятущее «повышение политграмотности» и чувство исторической вины, о котором говорил брат.

Перед расставанием на ночь, их привычным, ласковым прощанием на ночь, он перекрестил сестре лоб и оба они вместе, в унисон, почти шепотом затянули над зажженною свечою:

Христос рождается – славьте! Христос сходит с Небес – встречайте! Христос на земле – возноситесь! Пойте Господу, все живущие на земле, и в веселии воспойте, люди, ибо Он прославился.

Господи, слава Тебе!

Помолчали, всякая ли минута незначительна? Вместе так сладко было молчать, как в дождь под липами в городском саду. Потом обнялись, не стесняясь, заплакали о себе, о прошлом. Тут-то он и признался, что все знает о ней и Тулубьеве, дядя рассказал. И очень тому рад. Женя достала почтовую карточку. Перечитывали. Непонятным выходило «лежать, ничего не делая». Брат предположил, Родион ранен. Женя удивилась, что ей самой не пришло в голову. Теперь, когда жутко испугалась, радость растаяла. Валя утешал: видишь, я жив, стало быть, и он жив. Апостола Родиона в тот же час обезглавили, когда распяли апостола Петра. Пока же оба живы, сестренка.

Вернулась Валентинова «супружница» с корзиной мокрого белья, испускающего пар; тут же разошлись до утра, но, кажется, навечно.

Утром брат не смог ее проводить; в музее будний день, никаких праздничных выходных. Больше они не виделись. Оставил записку. Разбудила его «жена», предложила кипятку и две ложки сухого творога без сахара. Она же договорилась о попутке на санях с дровами, которые охраняли возница и хмурый бородатый дед с дрыном: бездомники на дорогах балуют. Ночная вьюга улеглась, и поутру монастырь выглядел холодным, не согретым теплом тысяч рождественских свечей, глухим, немым, отстраненным. На его барочных арках лежала отяжелевшая тишина. Двор пуст, и лишь пересечение тропинок меж сугробов указывало на присутствие людей. Золото куполов потускнело в серости; неба нет. Кресты торчали, словно скрещенные ветки-палочки, с которых похоронно гаркают вороны в стылый прозрачный воздух. Но животворный запах свежеиспеченного хлеба, невесть откуда доносившийся хлебный дух добавлял желания жить.