Книга Голое поле, страница 168 – Галина Калинкина

Записку-письмо прочла на станции, ожидая поезда на Москву. Брат писал: «Почему-то бумаге исповедоваться проще, чем сказать то же самое в глаза человеку. Не спеши упрекать, конечно, тут советское учреждение, но что-то же остается и от монастыря, за то и держусь. Мое нынешнее состояние – это нервное расстройство, “слабые нервы”, апатия, меланхолия. Дело не в войне или, вернее, не в ней одной. Я давно живу в постоянном опасении. Не могу радоваться на полную. Засмеюсь и тушу в себе смех как окурок о твердое. Много лет чувствую зыбкость мира вокруг. Мира как света и мира как состояния. Я сейчас разорван надвое: между страданиями моего века и идеалами моей веры. События эпохи переживаю, как свою судьбу, и одновременно ощущаю чуждость тех событий, далекость, свою неслиянность ни с чем. У монахов есть подвиг рассеянности. Говорят, своей эпохи не избежать, но если пробовать жить как будто за околицей… Не предполагал, что убежденность и вера могут приносить столь сильные страдания. Мое чувство Бога – оно такое непрочное. Это любовь-тревога, любовь-опасение. Осознание непрочности ранит. Нужно стать кротким, утвердиться, а не возроптать. А как дойдешь до способности принять, непременно получишь. Ищи предназначенное тебе одному. Молись о тайне истолкования. Это, кажется, апостол Павел сказал. Вот и молюсь. Пытаюсь жить, чувствуя на всем тень Господню.

Вся жизнь человека фантастична, и нет в ней ничего из того, что можно назвать допустимым, очевидным, естественным. Вся жизнь человека сверхъестественна. Но проще идти за плюющим на радугу. Потому что плюющий определеннее витающего в мечтах. Потому что плюющим простое ближе сложного. Потому что ищущие, за кем пойти, сами проще некуда. Простые громче сложных. Господь-Слово вложил в каждого человека слова, которые тот должен сказать миру. Ищу, какие мои слова? Разве те, что человек есть самое ценное в мире. Может, те, что ясно вижу одно небо. Под ним межи нарезаны. Люди за те межи режут друг друга. А небо одно. У него границ нету. С него, с Неба, одна любовь на землю изливается. Чудики, не превращайтесь в чудовищ, хочется сказать мне им. Да буду ли услышан?

Кормлю крошками воробьев. Воробушки трещат “война-война”, такое вот воробьиное слово. Хочу, чтобы стерлись границы-межи между странами. Хочу, чтобы у людей, у всего рода человеческого отпало одно чувство – желание воевать. Хочу, чтобы на человека, заговорившего о бойне, смотрели, как на чумного, и чтобы “воробьиное слово” ушло из всех языков. Хочу, чтобы люди тотально поумнели и не болтали глупостей про отрицательный отбор. Хочу, чтобы каждый имярек, наконец, расслышал призыв одного чудика, приходившего на Землю, с именем Исус Христос: не убий!

Всегда боялся за своих близких. А теперь у меня близких ты и мать. Мой самый страшный сон – как кого-то отнимают безвозвратно, выдергивают отсюда, как дядю выдернули внезапно и безжалостно. А я остаюсь здесь. Я остаюсь скорбеть.

Должно, сумбурно объясняюсь, вытаскивая те жуткие, незнакомые тебе знания откуда-то изнутри. Дикие гусли, да. Имею ли право оставаться размышляющим, когда другие действуют? Тебе едва ли понять мою правоту. Но, поверь, давно хожу по иголкам, по горячим углям, живу на гвоздях. Чувствую жуткую зыбкость мира. Какого шута его еще колеблют?! Шаг в сторону, и нет тебя. Не отставай, лети след в след, а то один неверный взмах, прыжок на вертел, и не нагнать душе души в зазвездной этой круговерти.