Книга Голое поле, страница 183 – Галина Калинкина

Самое ценное во всякой предстоящей дороге – это не то, что увидишь, а то, о чем станешь думать, какие мысли придут под стук колес. Люди отвыкли от солнца. Единственное спасение теперь – воображение. Но воображение Женечку Вепринцеву больше не спасало. Жизнь переигрывала. Самое сладкое – предвкушение пути. Потому что за дорогой стоит встреча, ради какой все и затеяно. Жизнь идет, как снег идет, невозможное опровергая. А потом наоборот: снег идет, как жизнь идет, все вокруг преображая. Путь, как будущность встает, прошлое опережая. Летят дни как поезд под откос. Ты один, одна, трава по пояс, снегопад и сенокос. Впереди огни, позади огни звезд. И в лицо тепло волос…

Женя спрашивала у себя, почему она гоняет за ним по свету? Ведь дважды оттолкнула его: тогда с «обручением» и после в квартире Даламановых. Дважды не поняла его. Зато потом в полуподвальной кухоньке Дома трезвости, еще до обыска, поняла себя. Гордыня под кожицей лягушачьей раздулась, как горна кузнечного меха, и лопнула. И ничего не осталось от прежней легкомысленности, заносчивости. Чувство, которое толкает ее вперед, заставляет искать Тулубьева – мужа, какое непривычное слово, – чувство прочное. Оно несравнимо с горячечной влюбленностью в того, в другого – гаера, позера, иуду.

Наверно, это тяжкий грех – любить людей, которых нет, сильнее тех, что живы… Любовь к матери и отцу стала неотменимыми постулатами, а любовь к брату и тетке могла, кажется, претерпевать изменения. С Валентином, ясно, разошлись навечно. С теткой непонятно, но вряд ли и она – медно-гривая грация, так любившая увеселения, благодатный юг, виноделие, – вряд ли легко откажется от невыносимо счастливой прежней их жизни, как отказался ее сын.

Ехать в Крым – мысль, подкинутая братом и ясно вставшая перед Женей в один из дней в доме у кастелянши, стала вдруг единственно верной идеей. Непереносимое одиночество и бездомность в мансарде, с потерявшим правильную расстановку скарбом, привели к необходимости искать прибежище в доме у тетки. Дачный, солнечный Партенит представлялся спасением. Москва бурлила не ее жизнью, все мимо, мимо. В предлагаемой новизне новизны нисколько. Лишь испорченное, исковерканное бывшее, выдаваемое нынче за изобретение, находку, прорыв. Помимо того, а, возможно, и главное, все больше тянуло на юг отступление туда Добровольческой армии, и Женя Вепринцева надеялась застать в Крыму Родиона Тулубьева.

Дом трезвости быстро опустел. Персонал уволился, не желая служить в тубдиспансере. Больных пристроили, конечно, не в три дня, но недели за две распихали всех: кого по домам, кого в главную Преображенскую клинику. Поэт даже не попрощался с Евгенией Арсеньевной, «невестой своей невенчанной». Теперь в рапсово-песочных стенах теснилась тишина. Нет более зычного голоса поварихи: «обееед», долетавшего снизу до верхнего этажа. Нет сварливо-привередливых назиданий кастелянши. Не расслышать печатного шага коменданта. Не видать докторов на обходе и не слыхать щебетанья сестриц милосердия. Поутих галдеж насельников-пациентов. Изредка тесноту тишины разрывает суетливая походка и шершавая хрипотца нового главврача, наезжающего с проверками: «На довольствие не поставлю, не надейтися». Долее других старший ординатор провозился с Черепаховым. Того не спешили забирать: родня на юге промолчала на две телеграммы, московская сожительница отреклась, дети по адресам не найдены. Основатель Дома трезвости – беспоповский монастырь – и сам переживал не лучшие времена; его потеснили и службу там теперь вели через занавеску пришлые, получившие мандат от властей. И когда старший ординатор получил отказ из клиники Матросской Тишины взять еще одного больного, то, отчаявшись, велел Черепахову собираться.