Книга Голое поле, страница 180 – Галина Калинкина

Тулубьев свернул с тракта, стремясь на высокую точку просторного поля. Наст мягкий, молодая лошадка играючи справлялась с бездорожьем. Глазу видно далеко насквозь. Снеговые меха кое-где оторочены черною древесиной опушек. Поднявшийся ветер срывает с мехов белесую пуховую пыль и гонит от села в сторону редких насаждений. В Литвиновке дымики над крышами ползут. И тракт ползет с севера на юг, ища спасения, ища покоя. Вдалеке от дороги впереди на десятки верст стоит сосущая сердечные токи предвзрывная тишина. Вот-вот кончится передышка и начнутся бои. Из донесений, из увеличившегося потока беженских караванов отчетливо явствует наступление красноармейских полков.

Хотелось долго глядеть на прозрачный снег, на вставшую реку. Хотелось пить тишину. Но в безмятежье одиночества лошадь и всадник замечают нарастающее урчание. Будто мельница в воздухе гудит, но мельницы в небесах не летают. Молоденькая Маркиза беспокойно гарцует на месте. Тулубьев задирает голову. Сверху к темной точке на поле, в какую слились человек и конь, приближается аэроплан. Этот аппарат повадился в расположение Офицерского батальона, стоявшего в Литвиновке дважды в неделю. Аэроплан разбрасывал листовки, требующие сдаваться буденовской коннице, ловко увиливал от выстрелов, намеренно задирал стрелявших, делая круги над сельцом, но никогда низко не спускался. Скинув груз, подразнив, уходил в облака. Солдаты, отстрелявшись, поднимали листы воззваний, хотя чтение их строго воспрещалось командованием. Но запрещать припасать бумагу на самокрутки и растопку не разумно.

На тот раз пилот невысоко поднял машину, летя над безопасною снеговою пустыней в направлении дымиков над крышами и курившихся уличных костров. Но заметив в поле скачущего всадника, пуще снизился и пустился в погоню. Куда бы всадник ни разворачивался, назойливо жужжащая деревянная муха настигала его. Лошадь под всадником забеспокоилась, начала припадать на левую переднюю. А когда на скользком склоне она завалилась, споткнувшись, человек слетел через лошадиную голову в глубокий сугроб. Жалобное ржание, настигающее урчание и поднявшийся ветер окончательно разбили тишину на полях. В тот момент лошадь, поднявшись, хромая по снегу, заметалась, все более удаляясь от вскочившего и звавшего ее пешего с револьвером в руке. Аппарат снизился на предельно возможное расстояние и задел бы верхушки деревьев, будь они тут. Кажется, они узнали друг друга: летчик и пеший. Меховой тулуп пилота напомнил лисью шубу, а может, показалось. И прежде чем с земли раздался выстрел, из-под фюзеляжа деревянной мухи понеслись на землю не листовки, а с характерным свистом завизжала шрапнелевая заправка, за которой в землю ухнул тяжелый снаряд.

С утеса, с обрыва, с высокой точки толкнет ли тебя кто, сам ли шагнешь, а дальше – не твоя воля. Все, что происходит в воздухе, – Божий промысел. В воздухе мир настежь открыт. Тело человека в воздушной волне, перемешанной с комьями земли и снежным прахом, перекувыркнулось, словно на цирковом батуте. Лошадь заржала беспомощно и обиженно: что же с ней делают, зачем? Человеку крохотные секунды было нестерпимо больно в ушах, голове, остро-режуще в глазах. А потом стало тихо и сладко, горячо от ледяного снега. И человек прежде, чем беспомощно заснуть, успел подумать: что же с ним делают, зачем?