Книга Голое поле, страница 177 – Галина Калинкина

Тулубьев ярости не потворствовал.

— Алексей Никич, а меня держит мирное, нестираемые воспоминания об одной ночи. Представь, я в красной Москве инкогнито, проездом. Милая моя, Евгения Арсеньевна, только что выдержала налет на квартиру при больнице. Скотство! И я в самый разгар попал, ух, как хотелось положить налетчиков из револьвера. Но наверху больные, как стрелять? И я всю претензию вложил в напомаженного матроса, неосторожно заглянувшего в кухню. А потом она спускается, пугается обмякшего тела в робе, ее изнутри колотит. Тянет за руку к черному ходу. Мы бежим ночью. Через Львиные ворота, монастырским садом, переулками. И вот чужая мансарда с чужой постелью – как ковчег нам. Холод, ледяные пальчики ее. Мерзнет мой зяблик. А зяблик ведь самая пугливая птичка на свете, самая беспокойная. Клетку с птичкой и днем платком укрывают – так зяблик пуглив. Помню опрокинутое ее лицо в своих ладонях. Поверь, я знал эту женщину всего один раз. И не могу забыть ее. Она единственная что-то делает с моим сердцем. Не совру, бывали мимолетные, случайные связи, встречались развязные, порочные, жалкие. И добропорядочные женщины встречались, для каких невозможно есть за одним столом с развратными. И юную Кеке-голубку я знал, наездницу, покорительницу степей. Ласкал одних, утешал других, давал денег на жизнь, если у самого были деньги. Но никогда не смог дать ни одной из них и ночи любви. Долгое время я помню лишь одну женщину, а знал ее один раз. Она из тех барышень, что помимо кружев в головах имеют вопрошание к миру. И характер у нее с «пружинкой». Когда мы едва встретились, все про нас понял. Было трудно, она не верила. А в один мой приезд мы сошлись. Предупредил, что ору по ночам. Воюю. А я, говорит, поглажу, убаюкаю и ты кричать перестанешь. Так и в ту нашу ночь в мансарде. Не хотели засыпать. Сон сморил. И я ушел в бой. Стрелял. В меня стреляли. И никак не мог понять, почему казачок с красной звездой на папахе поет мне колыбельную. Он же убить должен. А поет…

— А мне, знаете ли, Тулубьев, бои не снятся. Лишь дом, спальня, люльки с колокольцами. Девочки – крохи совсем и Лия над ними склоняется… Волосы золотом рассыпаются из-под капора кружевного… Вроде вот и не говорят о таком. А мы с тобой, Родион Романыч, разоткровенничались. Но кто осудит нас? Может, то последний такой разговор. Честный мужской разговор. И знаешь, многие ведь за годы скитаний забыли своих женщин. Не упрекаю. И я забыть должен. Страшно мне от того делается.

— А я забыть не могу. Однажды на Преображенском Камер-Коллежском видел, как Женя бежит через дорогу, торопится, боится попасть под лошадь. Она бежит, никого и ничего не видя, кроме приближающегося экипажа, высоко, пружинисто подскакивает на каждом шагу. Распрямляет ногу, высоко выбрасывает вперед на каждом подскоке, будто в воздухе зависает секундами. Может быть, слышится и представляется смешным, как она подскакивает, как волосы вскидываются за спиной. Но заметить бег грациозной женщины – как в музее через картину увидеть красоту мира.

— Знаешь что, Родион Романович, давно ношу в кармане записку с адресом. Ежели что со мною, просил бы тебя сообщить моим в Александров. А будет оказия – и съездить.