Книга Голое поле, страница 205 – Галина Калинкина

Дисциплинарная гауптвахта располагалась рядом с гарнизонной комендатурой, неподалеку от мечети ордена крутящихся дервишей Текке и находилась в кубической полуразрушенной башне древней генуэзской крепости. В высокое окошко, до какого не дотянуться, ночью щерилась рябая луна. А днем туда долетали звуки грохота вагонеток с пролегающей поблизости дековильки, слышались окрики греческих полицейских, песни загулявших французских матросов и хихикающее кру-ду-ду-ду-ду-ду смеющихся горлиц. Да, смейтесь, голуби и горлицы, над несчастным одиночкой, поделом ему.

На вторые сутки заточения препроводили под арест помощника корпусного фотографа Боричку Брусникина, без фотоаппарата, с узелком в руках, смущенного и потерянного. Но после того, как его громко встретили арестанты, смущение тут же и сошло; все-таки хорошо быть заметной личностью. Тулубьев пригласил на свободный тюфяк рядом.

— То все стояли и сидели, теперь лежим. Вас-то за что, Бомочка? – спросил Родион, как обычно со смешинкой в глазах.

— Турки сдали, будь им неладно. Проник на турецкое кладбище, – оправдывался парнишка.

— Вот ведь, каждый второй попал на «губу» в городе, а вы на кладбище. Зачем же?!

— Запечатлеть могилы, историческая память! Знаете, господин унтер-офицер, у турок во дворах бывают холмики, могилы предков. Хотя начинаю сомневаться, могилы ли это.

— А вы, Бомочка, зовите меня Родионом Романовичем или вовсе Родионом. Мы нынче друзья по несчастью.

— А я очень даже счастлив тут побывать, жаль, камера не при мне – отобрали. В башне запорожские казаки пребывали в плену, говорят, тут на стенах их послания найти можно.

— Казаки в зиндане сидели, в яме. А мы с вами в роскошных условиях. Два раза в неделю арестованным положен выход на пляж, баня в море. Так на каком кладбище снимали?

— Искал могилы наших запорожцев. Нарочно пошел, как темнеть стало. И вот вместо Малого Русского угодил на Турецкое кладбище. Крику, визгу… Камеру отобрали. И удивительное дело, Фёдоров за меня заступился. Но командованию нужно примерно кого-то наказать, чтоб впредь неповадно… Несколько снимков успел. Серией. Панорамой. Аппарат хороший – «Эрнеманн» с цейсовским объективом тринадцать на восемнадцать. Я его потихоньку стянул, а брать не разрешается без дела, он Комитетом баронессы Врангель подарен. Фёдоров мне только на шесть пластинок дает, который десять на пятнадцать, в Константинополе по случаю купленный. А вы, Родион Романович, за что под штраф?

— За драку.

— А знаете, вот у нас в отделении одни похода ждут, другие большого корабля, чтоб уплыть с полуострова в дальние страны. Спорят до драки.

— Да, видимо, скоро совершенно обалдеем от способов спасения Руси.

— А я вот думаю: будет поход, стану воевать. Придет за нами корабль, уйду на нем. Но когда?..

— Примем и запасемся терпением. А куда стремишься?

— В Париж. Получу там диплом фотографа и стану снимать самостоятельно, без подсказок Фёдорова. Ой, он такие снимки бракует… А я брак подбираю и храню. Для гарнизонных журналов использовать можно. В двух редколлегиях состою. И стихи пишу. Хотите прочту?

— Валяй! В тюрьме самое место стихам.

— Но вы не смейтесь, ладно?

Рядом прилегли еще два арестанта. Боричка принял позу оперного певца и прочистил голос: эк-хе-хе.