Книга Голое поле, страница 202 – Галина Калинкина

— Дальше, дальше.

— Та курносая сестричка рассказала, что женщина попала через турок, в лихорадке бредила и бормотала родина, родинка, Родечка. Фамилию ее запамятовал, что-то с кабаном связано… с вепрем… Вот и подписал: Р – родинка, В – вепрь.

— Не может ли быть Вепринцева?

— Вот-вот. Вепревцева, Вепревцева. Я так запомнил. Знакомая ваша? А хорош снимок, да? Она словно в хрустальном гробу, свет и тени. И увядающие розы. Руки безвольные. Красивые руки.

— В гробу? Так плоха?.. Хоть бы выжила.

— Выживет, непременно выживет.

— Ну что же, прощай.

— А карточку-то отдадите?

— На, не теряй больше.

Сквозняк стукнул дверями за спиной фотографа. Надо возвращаться в палату. Но там любопытствующие. Двери вдруг снова распахнулись настежь и стукнули хлестко. Объявился тот же парнишка.

— Знаете что, ну поди же это ваша знакомая… Берите карточку. Хоть и жалко, а отдам. Курносая говорила, что женщина та приехала в «Голое поле» искать отца. И когда она бредила и стонала, то ей привели из Ударного полка фейерверкера. И вот удивительное дело, даже врачи поразились. Едва фейерверкер пришел, ну, отец ее, больная очнулась. Ей стали говорить, вот он, тот, кого вы искали, ради кого приехали – отец.

— И что же?!

— Они не узнали друг друга. Однофамилец.

— Благодарю за карточку, друг. Они и не могли узнать.

— Тут тайна, да?

— Как прозываешься, брат?

— Бомочка. Борис Брусникин, помощник Корпусного фотографа. Про Фёдорова слыхали? Фотографический Бог! Он сильно известный. И строгий жуть. Но мастер. Наш Фёдоров даже Изыди не боится. Даже самого Главнокомандующего может попросить встать вот так и вот так. Как свет того требует, так и поставит.

— Изыди, кто же? Не знаю.

— Поп наш, полковой. Ух, вредный. Как скажет, запрещаю тебе молиться!

— Запрещаю молиться?!

— Да!.. Но то за дело… Другой раз расскажу. Я в лазарет часто захожу. Однако сквозняки тут в тамбуре.

— А куда больных вывозили?

— Французы вывозили, союзники. Говорят, в Париж. «Верона» последней ушла.

— А что потом было? После фейерверкера.

— Мы разговорились, пока она в памяти. Искала не отца, а мужа. Фамилию его не запоминал. Но там в радиосообщении все записано. Номера и названия части она не знала, хотя уверена была, из «марковцев» он, значит, здесь в «Голом поле». Я предложил ей пойти в радиорубку, там объявить его поиск. Врач возражал… Ходить она не могла, слабая. Вам плохо?

— Говори, говори… сейчас пройдет.

— Врача убедили. Я к врачам знаете какой подход имею, ого-го! У меня дед профессор Психиатрической клиники в Москве на Матросской Тишине. Не приходилось бывать в сумасшедшем доме? Брусникин, слыхали? Жаль. Ну вот, она слабая, так с носилок в микрофон и говорила. Читала его письмо, такое трогательное, знаете, письмо… про зябликов. Говорят, дамы плакали. Я даже позавидовал. Там большая любовь. Таких всегда видно. А я вот ни разу не влюблялся. Ну, курносая не в счет. Слушайте, а я болван, какой же я болван! Вы?! Вас она искала?!

— Меня.

— Муж? Тот самый?..

— Тот самый.

— Так вы свиделись у театра? Я ей подсказал: назначайте у театра миниатюр. Это место все у нас знают, правда же? Скоро новую пьесу дают, из испанской жизни. Свиделись?

Тулубьев опустил глаза. Боричка прекратил расспросы.

— Вы приходите в Штабдив, как выздоровеете. Записи полистаем в радиорубке. Прощайте.