Книга Голое поле, страница 201 – Галина Калинкина

— Евгения Арсеньевна выступала по радио. Она в корпусе! В «Голом поле»! Объявил ее корпусной фотограф, мальчик. Она зачитала ваше к ней письмо. Сказалась женою. Ждала у театра миниатюр.

Тулубьев бросился к театру. Женою сказалась. Она, она, Женя! Кострицын едва поспевал за ним, на ходу крича: «В полдень было, куда вы?»

А с рейда отдавала отходные «Верона», удалившись от пирса на две мили. С берега пароходу махали белыми платочками. Радовались, потому как ждали своего корабля. Вот так когда-то и они. Вот так на красивой шхуне. Вот так и им махать станут белые платочки с берега «Голого поля».

Добежав до театра миниатюр, Тулубьев потерянно ходил на пустом месте: что же, неужто его обманули, разыграли, зло над ним подшутили? Спектакль окончен. Никого. Опустился на землю, хлынули слезы; за время изгнания и блужданий впервые заплакал, как в детстве от обиды. Настигший его, запыхавшийся ротный с багровым от бега лицом, видит вялое тело на траве, чуть в сознании. Зовет помощь, отливают тело водой. Родион, едва оправившись, придя в себя, просит склонившихся над ним разыскать мальчишку-фотографа. Но знающие отвечают, что того отправили на два дня по заданию.

Два дня тянулись как два года. Сегодня истекал второй вечер ожидания. А завтра наутро он расспросит, обо всем расспросит. Скучный тягостный вечер, надоевший путь покурить в тамбуре, в палате лазарета нельзя, палата одна – общий зал для лежачих и ходячих. Но это «покурить» единственное дело, подгоняющее время. Контузия снова дала о себе знать. Усилились боли. Глухота надвигалась и исчезала, когда придется. Загремел в полевой госпиталь. Свои отделенные навещали. В госпитале скучно, а главное, все время в голову лезут пустые мысли. А одна, не пустая, как буравчик сверлит мозг, сердце и душу – упустил, растяпа. Навсегда потерял.

Поднимая с пола валявшуюся картонку, Тулубьев ударился виском о косяк и не почувствовал боли. Он словно встал на колено у носилок на том фото. Перевернул оброненную кем-то карточку тыльной стороной, обратно лицевой, тыльной, лицевой. Карточка задрожала в пальцах.

— Фотографа, – прохрипел он, стянув ворот рубахи.

С коек близко от него услышали. Ребята, предвкушая нескучное, дружно поддержали: Фффотографа!.. Вскоре почти тычками, но добро и весело, ходячие подтолкнули к проходу парнишку с фотоаппаратом на ремне вокруг шеи.

— Вот унтер-офицер Тулубьев.

Лежачие зорко наблюдали, что будет: потеха или драма. Уставились друг на друга: глаза в глаза. Фотограф – смущенно под пытливым, пожирающим взглядом незнакомца. Вокруг затихли. Но Тулубьев обманул их ожидания. Обнял парнишку за плечи и поспешно вывел в тамбур. Кружок, разочарованно погуживая, распался.

— Твоя? – спросил парнишку.

— Нет, я холост, – откликнулся парнишка-фотограф.

— Карточка, спрашиваю, твоя?

— Моя. А я даже не хватился. Едва с дороги. По заданию ездил…

— Эта женщина… Откуда знаешь ее?

— Не знаю. В лазарете тут в долине «Роз…» Она была слаба и красива.

— Тиф? Умерла?

— Не думаю. Говорили, малярия.

— Имя, имя знаешь?

— Нет.

— Почему на картонке написано «Р.В.»?

— Вот какая история случилась… Я для нашего устного радиожурнала освещал обустройство госпиталя, как преотлично все устроено. Познакомился с одной сестрой милосердия из Перевязочного отряда Третьей пехотной дивизии. Курносая. Попросила оставить карточку на память. Сами знаете, господин унтер-офицер, здесь девушек мало, хотелось пофартить. Взял с собой камеру, английская, легкая. Вижу женщину на носилках в бреду, ее готовят к отправке на большую землю. Кто-то принес цветущий шиповник, вложил ей в руки.