Онлайн книга «Голое поле»
|
Но даже все объявленные весною и нахлынувшим летом развлечения не разбавляли убийственную повторяемость, однообразие жизни на полуострове и нервно-выжидательные настроения. Самым частым вопросом после «кому?» – имевшим ответ, по-прежнему вставал вопрос без ответа: — Мы все время сидим, почему? — Почему мы здесь стоим?! С повышением температуры морской воды и Тулубьев пришел к морю. В свободные от дневальной службы или занятий военным артикулом дни плавал часами, до изнурения, в воде никто не прерывал его одиночества. Однажды его подобрала турецкая фелюга, сочтя за тонущего. А он, наверное, и не сопротивлялся бы морской пучине, если силы оставили его. В фелюге под косыми парусами катались женщины из гарнизона и турчанки, вместе пели русские песни. Белые косынки, босые ноги, бронзового загара локти и шеи, близость хрупких женских тел и любопытных глаз, глядевших на него, сидящего на борту в сырых подштанниках и с голым торсом, родные напевные голоса – голоса родины, так обидно-больно напомнили о драгоценном прошлом, что хоть топись. В фелюге сплетничали о предстоящей свадьбе певицы Плевицкой с генералом Скобелевым. Корпус давно ждал такого грандиозного события. В посаженных отцах, говорят, сам генерал Кутепов. Потом разговор перешел на гарнизонные театры, которые вырастали на «Голом поле», как ракушки после шторма. Намедни шестой открывается, почти у каждого полка свой театр. Каждая сцена с куполом, декорациями и занавесом, а зрительный зал под тысячу стоячих и сидячих мест на косогоре. Иногда по две постановки идут в воскресенье, и приходится первый акт смотреть на одной сцене, а ко второму перебегать на другую. В репертуаре в основном классические пьесы Островского, Чехова, Грибоедова и никаких Горьких с Мейерхольдами. Беседы в лодке об искусстве, как водится, окончились разговорами о еде. Союзники, оказывается, выгрузили с английского судна мороженые тушки австралийских кенгуру, каждая размером с барана. Дамы фыркали и морщили носики, уверяя друг друга, что есть кенгуру – моветон. Но Тулубьев прекрасно знал, как лишает человеческого свирепый голод, и первые месяцы пребывания в долине «Роз и смерти» тому подтверждением. Дамы, с удовольствием уписывающие черепаховый суп, и до кенгуру дойдут. Огнем и мечом, огнем и мечом выжгли их с родины. Не видать больше обедов из семи блюд с тремя подачами. Довольствуйся, беженец, заграничной подачкой, молись новому небу, старого для тебя нету. Ближе к берегу турки спустили парус и взялись за весла. Наслушавшись разговоров, отдышавшись, Тулубьев спрыгнул с борта и снова ушел в море. Днями тысячи ног поднимают пыль в воздух, и над палатками в зной стоит желтое марево, оседающее в ночи. Со стороны моря желтый воздух над лагерем смотрится как подтверждение жизни на земле: в долине «Роз и смерти» тоже есть жизнь. Здесь обретается множество мужчин с бронзовыми торсами, поглощенных в свободное от учебы и несения службы время первобытными, пещерными занятиями. Близость моря и жгучее неславянское солнце дают послабления в гарнизонной жизни. Многие бывшие пехотинцы и кавалеристы ходят в шлепанцах, выправленных из прохудившихся сапог, закручивают бриджи выше колен, из драных брюк делают шорты. По лагерному негласному радио распространяется весть о скором объезде русских полков французским комендантом. Новость никого не трогает, и жители лагеря продолжают заниматься обыденным: скоблят черепашьи панцири, потрошат кошениль, раскладывают лавр на просушку. В платках, завязанных на затылках, похожи они на флибустьеров, потерпевших кораблекрушение. |