Онлайн книга «Голое поле»
|
Тюри заводил глаза, увлекаясь. — Даа, лошади у вас выходят не в пример красивее человека… – изумлялся доктор, прекращая разговор. И снова вспомнились «былички» и «балачки», фирменные лекции «от Тюри». Тюри своего отца не осуждает. А что осуждать, коли прапрадед пил, прадед пил, дед пил, что, отец хуже, что ли? Солидная родословная греха. И сам Тюри тоже пил, в детстве, мальчишкой. Потом кочевья натура увела его от родного дома. И встретил он чудных людей-трезвенников, каких ни в селе, ни в уезде, ни в волости прежде не встречал. Помотало по свету, и в сиделках служил, и фельдшером. Иной раз спокоен, иной вспыльчив, соматически не стабилен. Говорит о восстановлении человека. Чем-то цепляет та мысль, подумать позже, чем. Тюри в длительном конфликте с сестрой-хозяйкой, но она не показатель. Кастелянша сама крайне неуживчива. Намедни обиделась на невинное слово коменданта и пришла требовать снять с того доплату за колку дров, поскольку зима отошла, а весной дров столько не требуется. Комендант – солдафон, истукан, а и про него доносят «червоточенное», то бишь, человеческое, к монашкам мотается. Если кухарку с кастеляншей слушать, вовсе в белом свете разуверишься. Доплата, дрова… Да, весна пришла. Весна красна. А люди в раздорах. И ничем их не пронять. Не пронять красотой, подступающей Пасхой или опаской греха поедать друг друга в Великий пост. Откуда идет жалоба снять надбавку? Оказалось, «кухня» говорила о луковой шелухе, какую набирать впрок на покраску пасхальных яиц. Кухарка не спешит, сколько той шелухи надо, успеется. Кастелянша торопит, костерит. Комендант в беседу влез: коли о шелухе речь, так скоро и Пасха – разговеться можно. А сам и не говел, поста не держал. Кухонные «законницы» на него напустились, а он их стрекотухами пустозвонными обозвал, шантажовками. Вот теперь нужно выступать третейским судьей и решать по поводу надбавки за колку дров. Идти на поводу не хочется, но и резон свой есть, доплату снять надо. Кастелянша – хозяйка отменная, высчитывает, экономит, выгадывает, где дешевле купить десять фунтов масла, фунт кофе, пуд сахару, где дюжины две простыней и полотенец по случаю раздобыть. И тут она дока. Хотя имеет дурную привычку подглядывать. Дотошность ее направлена на добро, на помощь, упредить, как бы чего ни вышло у «энтих детей иродовых», но от того не менее раздражающе ее любопытство. Опять же, поражает и смекалкой, и дремучестью. На днях спрашивает: «Считается ли грехом, коли мясо во сне ела? Во сне согрешила, оскоромилась». Вслух сокрушаясь и сама же к решению пришла: у запощеванцев[26] монастырских совету спросить. И ходит-то в монастырь, должно, по привычке, смолоду научившись внешним обрядам – вербовым букетикам, крашеным яйцам, печеным жаворонкам более, чем внутреннему, духовному порыву. И называет монастырских «сталоверами». А поди ж ты, совестится сна и за советом к «чернавкам» навострилась. А ведь и правда, до Пасхи дожили. Вчера разговоры шли о «козьей масленице», о тужилках, а сегодня снег сходит. Весна пахнет обновлением. А в Доме трезвости устойчивый запах смеси нашатыря и валерьяны. Особенно как возникают эксцессы. Баню надо устраивать по палатам, а то недавно один больной едва не обварил другого; оставили вдвоем без присмотра. И Поэта застали подсматривающим за Евгенией. Хотя в моечную первого этажа пациентам ходить запрещено, оказывается, подсматривать им не запретили. Так на голубом глазу заявил вызванный к доктору в кабинет нашкодивший пациент. Поэт отвечал здраво, обдуманно, никакой бессмыслицы, но подыскивал слова, медля с ответом и водя глазами в стороны. Так ни разу прямо и не взглянул, облизывал губы, заметно сглатывал, словно пересохло нёбо. Идеи Тюри, через «сухой рот», через ксеростомию вызнавать вину, определять завиральчество и прямую ложь, уличать. Поэт, безусловно, опасался беседы, но страх разве преступление? Клялся в полном расторжении с прошлым, в вечной трезвости. Пока находится в спокойном состоянии, хотя весна-красна многим грозит обострениями. |