Книга Голое поле, страница 70 – Галина Калинкина

Гаврила Макеич пришел к девяти в добром духе: похоронил нынче двоих. Позволил невестке снять с себя мокрый макинтош. Обвел столовую взглядом: за грабовым столом идеальная нетронутость. Остался доволен: ждали. И не извиняясь за опоздание, уселся на свое место в торце стола под образами, отсюда хорошо видно всю столовую, три двери в комнаты, дверь в сени и ступени на антресоли. Не покрестившись, откусил серого хлеба и подставил свою тарелку под зависший в ожидании половник. Все оживились.

— Надолго? – спросил папаша вернувшегося сына.

— Дня на два.

— Так на два дня?

— На два.

— Так и надо отвечать. Экие вы… Коммерсанты обязаны отвечать четко.

— На два дня, – смиренно ответил сын папаше.

— Потом куда же?

— В Сувалковскую губернию.

— Далеко. А у меня сегодня преотличный день. Огольцовы позвали снимать бюст с прадеда, старика в сто четыре года. И вышла неувязка, на лестницах встретился с прохвостом Зазыриным, он намеривался обогнать на вираже, да зацепился фалдой за перила. А впредь ему наука: не носи широких сюртуков. Я прибыл первым. Выяснилось, Огольцовы, чтоб наверняка, назначили двоим, как вам нравится? Я спрашиваю, как вам нравится? Почему все молчат?

Отец и мать не откликнулись, ниже склонились над тарелками горохового супу.

— Папаша, ну, это же свинство: двоих мастеров вызывать, – поддержал Филипп, обгладывая свиной хрящик, не предполагавший на себе мяса.

— Именно что свинство! Устраивать конкуренцию, когда у вас покойник за стеной. Я так разволновался своей победой, что забыл вложить в гипс нить. Когда спохватился, было поздно – гипс начал схватываться.

— Как же справились? – поддерживал разговор Филипп, тщетно разыскивая в своей тарелке волокна мяса.

— Не впервой. Хорошо, что оставили одного. Пришлось повернуть старикашку на бок и, усевшись сверху, отдавить гипс с лица. И чертовы галстуки мешают. Иные бабочки покойникам лепят, а то и жабо кружевное. Но вышло. Видимо, не совсем застыл. Правда, отодрался с клоком бороды.

Ложка брякнула о тарелку; мать обронила.

— Что ты? Экая растяпа, – недоуменно уставился на невестку Гаврила Макеич.

— Мамаша, я вам наказывал приборы давать мельхиоровые, а Вы снова деревянные ложки положили, – упрекнул Филипп. – Так в приличных домах не подают.

— Слушай же, слушай. Снял маску, волосы где отодрал, где состриг. Уложил покойничка, как прежде, благообразно и почтительно. Собрал инструмент, слепок и раскланялся. Получил приличный задаток. Как маску сработаю, пришлют всю сумму. А каков был бы, если б не справился и не снял бы без нити? Опростоволосился бы перед…

— Перед родственниками покойного.

— Что мне до них? Перед прощелыгой Зазыриным. Мне не нужны инсинуации в профессиональной среде. Репутация, знаете ли, средь покойников. Слава Богу, обошлось.

Мать перекрестилась на образа. Гаврила Макеич заливчато, по-детски рассмеялся.

— А дальше-то как свезло! Есть Бог, есть. У Огольцовых среди приживалок услыхал: в один день помер ихний старик и его давний соперник, любовник третьей жены – Жужанский. Ну, я рысью туда, благо инструмент с собой и недалеко.

— Извозчика взяли? Или конкой?

— Конкой дешевле бы вышло. Но со Знаменки до Моховой всего ничего. Я рысью, рысью, на своих двоих в доходный дом к Жужанским. У евреев, скажу я вам, удивительные лица. Налей-ка, голуба, добавки.