Книга Голое поле, страница 73 – Галина Калинкина

Спустя время князь в суете дел вспомнил о моих просьбах аудиенции, призвал, и я, хоть не так горячо, как прежде, но все-таки возжелал рассказать о видениях касательно его рода. И, собственно, даже начал. Но тут вторглась княгиня, и не одна, и мне велено было ретироваться. Я оставил кабинет князя, так и не договорив первой фразы.

Намедни монах Савва пришел за мной ночью. В руке его дрожала свеча, пламя, какое сильно сдувалось сквозняками, должно было потухнуть, но – представьте – не тухло! Он стоял в дверях, всем своим видом приглашая идти за ним. Был примерно четвертый час утра, довольно темно для зимней поры, рано для подъема дворцовых слуг и вполне себе обычное время отхода ко сну здешних домочадцев. Огни во дворце погашены, ну разве что кое-где на переходах, лестницах оставлены масляные лампы.

Савва вел уверенно, и вскоре мы подошли к узкому проходу на антресоли возле комнат наследников. Я ранее не имел представления о существовании этого хода и самих антресолей. Теперь же мы застали в узком лазе в два плеча двух копошащихся человек. Мы приостановились поблизости, буквально за две-три ступени от них. Савва даже посветил им нашей свечой, впрочем, более яркого света они не заметили, увлеченные тайным делом. Один из стоящих на лестнице держал в руках тяжелый ящик, скорее ларец, руки его были сильно напряжены. Второй поддевал ступень, используя короткий ломик вроде рычажного инструмента. Вскоре половица узкой лестнички затрещала и подалась. В открывшуюся полость вложили ящик, стали примеривать ступень обратно. Но холеные руки отодвинули того, что с ломиком, и снова отворили ларчик, ах, как блеснули камешки диадем и колье. Я не удержался, издал громкий возглас, спохватившись, прикрыл рот рукою. Савва оставался беспристрастным. Тот, что с ломиком, посветил другому, они стали жарко спорить. Я увидел рассерженное лицо младшего Ю. Князь настоял на своем, и сотоварищ, со спины мне показалось, его камердинер, накрыл ларчик тяжелой колодой ступени. Начали забивать двухдюймовыми гвоздями, но били редко, стукнув и остановясь, снова стукнув. Прислушивались, не желая привлечь внимания.

И вновь я оказался невольным соглядатаем. Красота клада меня поразила. Никогда в жизни не видел такого количества украшений. Абсолютно не понятен резон сложить женские украшения в столь странное место. От кого прячут – задавался я вопросом и поглядывал на Савву, так же уверенно идущего обратно залами дворца. Но Савва не собирался мне отвечать. Стало быть, не время.

За сим Р. Б. Дормидонт-Мистик.

P. S.: прошу вас, о кладе никому».

По традиции Школы десятников жеребьевка на итоговую практику проходила двумя потоками: московские стройки распределялись среди учеников, показавших высокие оценки на протяжении двух лет, ученики с низшим баллом тащили билет из перечня подмосковных строек, а то и губернских. Неуспевающих по всем предметам за все существование заведения не наблюдалось.

Жеребьевка – не экзаменация, что же тут тревожиться? Но именно час жеребьевки волновал всех. Мандраж охватил выпускников. Преподаватели благодушно поглядывали на молодых людей, гудевших до начала церемонии будто труба с хорошей тягой, и сами несколько разволновались – как всегда в дни выпуска. Состоятельные московские домовладельцы, маклеры, волостные воротилы, архитектурные бюро раз в два года подавали заявки к началу лета, в надежде заполучить бесплатно лучшего десятника, неизбалованного гонорарами, четко знающего теорию строительного дела, полного азарта к профессии, не заработавшего апатии, а главное, чистого на руку, не обученного тянуть мзду снизу и не научившегося обводить вокруг пальца верхи. Среди заказчиков с зимы выстраивалась очередь на весенне-летние жеребьевки; объектов в городе больше, чем управленцев, – зажиточная бывшая столица Москва росла темпами роста подростка: в полгода на голову.