Книга Голое поле, страница 76 – Галина Калинкина

Тулубьев-младший замашки управляющего не одобрял, ни по отношению к лошадкам, ни по отношению к служилому люду на полупустовавших конюшнях. Раньше матери и сестры заметил, что не вытянуть пришлому семейное дело. Когда пытался подсказать, как делалось прежде в Журавне, при отце, получал отпор и ядовитое указание держаться должности берейтора, а глава предприятия маменька, которая поставила управляющего, так ему и следует повиноваться. Табунок в десяток голов заскучал, две лошадки запаршивели, к ним вызывали ветфельдшера. Новый родственник – зять – держал шурина на малом жаловании, но не отпускал. Стороннему берейтору пришлось бы платить вдвое больше, а не платить тоже не выйдет: и по-родственному не комильфо^[34], и объезженные лошадки все же при продаже сильно больше в цене.

Ситуация в Журавне зашла в тупик в воскресенье под Духов день, когда Родион ждал мать с сестрой из города. С утра послали за ними экипаж. Мать хотела непременно великую вечерню с поминовением усопших отстоять в сельской церкви Спаса Преображения. И когда дамы Тулубьевы присоединились к службе и послышался возглас священника: «Царю Небесный!» и «Ты еси́ Бог, творя́й чудеса́», то Родиона, стоящего в дверях, за рукав потащили на выход. Притопал старикашка, бывший конюх, да упредил, что нынешний «руководчик» хворую кобылу покрывает жеребцом тяжеловозным из битюгов. «Романыч, ён породу спортит, говна такая».

Кобылка саврасой масти билась под тяжеленным битюгом мышастой масти, хрипеть начала, заваливаться, слабея. Родион подскочил к жеребцу, уперся в шею, конь в раже заржал страшно и «встал на свечу», попытавшись копытами ударить человека. Уходя из-под удара, Тулубьев увидал, как старик-конюх шлепает по крупу: «Тихо, тихо, жаних». Мышастого жеребца увели в пустое стойло другого края конюшни, он долго гремел там копытами по деревянной загородке. Саврасая поднялась, отфыркивалась и косила влажным глазом. Принесли ведро воды, попоили. Стоявший тут же в деннике управляющий побледнел, ни во что не вмешивался, и когда кобыла, будто всхлипывая, зашлепала розовыми губами по воде, ретировался. На ходу старику гаркнул: «Завтра явишься за расчетом». От старика-конюха и вправду нету широкой пользы, но держали того в память о былых заслугах: старик лошадкам кланялся, когда Тулубьев-старший в барчуках ходил.

После службы семейное чаепитие вышло не праздничным, а трудным, будто при незваных. Чужой, пришлый дух борьбы с вечным неприятелем проник в прежде легкую домашнюю атмосферу. Молчание разразилось-таки скандалом. А скандалить в доме Тулубьевых не принято. И Родион обрадовался, что зять сделал такую ошибку, сейчас наконец матушка и сестра увидят то амикошонство, бездарность и сварливость, какую он сам давно разглядел в пройдохе. Но, как ни странно, сестра и мать приняли сторону жалобщика. С сестрою понятно, но мать, мать, как она, трезвая в оценках, мудрая женщина могла не замечать того, что на виду? Как могла закрывать глаза на заурядность, посредственность типа и, главное, явную вредоносность семейному делу?

Жалобщик встал в позу, которой зачастую пользуются слабые люди: или он, или я. Пройдоха уверен в чувствах сестры и вел беспроигрышную игру. Хотя в случае с матерью мог бы потерпеть неудачу, материнские энергии необыкновенно мощны и на них не стоит ставить: не угадать, как повернет в ином случае, когда затронуты интересы ее дитя. Родион Романович не дитя. И мать уступила зятю. Духов день прошел непразднично, за столом не собрались вчетвером ни разу. Родион объявил, что оставляет дом. И хотя для его мечты поступить в университет и жить в столице средств нету, выставил лишь одно условие. Условие его таково: старика-конюха не увольнять, дать дожить при лошадках.