Книга Голое поле, страница 78 – Галина Калинкина

В день жеребьевки произошло странное, никак не ожидаемое. Когда Родион вытащил билет за номером семь и громко зачитал перед комиссией во главе с профессором Даламановым и нанимателями: «Москва, Большая Царицынская улица, новое конструкторское бюро завода “Гном-Рон”», зазвучали аплодисменты. Со скамьи приподнялся представительный мужчина в костюме-тройке и с мягким котелком в руках. Наниматель и десятник обменялись поклонами. Родион собрался занять место за партою, уступив очередь следующему. Но тут без вызова в класс буквально ворвался Удов, ах, как хорош, как обезоруживающе красив он был сегодня в отутюженном костюме светлых тонов, в белой сорочке, будто герой-любовник в третьем, победном акте.

— Седьмой?! Царицинская? – вскричал Удов от дверей.

И воспользовавшись некоторым замешательством стоящего у стола Тулубьева, притихших членов комиссии и самого профессора Даламанова, склонился к секретарскому столику.

— Седьмой должен был быть мой!

Удов совершенно искренне обводил комиссию глазами, потом встретился взглядом с Тулубьевым. Вырвал билет из рук Родиона. Зашипел:

— Подмазал? Нарочно меня обошел? «Гном-Рон» – мой…

Подскочил к секретарю и скомандовал:

— Записывайте Царицынскую за Удовым. На «у» смотрите…

Родион отправился к задней парте и, сложив руки на груди, не садясь, наблюдал за происходящим. Мужчина в костюме-тройке и с котелком недоуменно озирался вокруг. Из комиссии кто-то выбрался прочь на мягком шаге, буквально на цыпочках. Профессор Даламанов поднялся в президиуме.

— Господин выпускник, прошу выйти в рекреацию и войти по вызову.

— Несправедливость же налицо… Он перекупил…

— Господин десятник!

— Жребий… Мне не оставили выбора…

— Господин Удов!

— Именно что Удов. Все дело в букве. Я – последний… Первый ученик в последних…

За их диалогом следили из-за двери и у дверей. Даламанов настоял на своем, Удову пришлось выйти и, услыхав свою фамилию, снова войти и взять последний билет.

— Номер шесть. «Хвостов переулок, убежище престарелых воинов Русско-Турецкой войны», – снижая голос с каждым следующим словом, прочел Филипп.

С лавки у стены поднялся тучный господин с усами-ежиком. Раскланялись, тучный довольно, Филипп машинально. Но заключительного слова по итогу жеребьевки Удов не слышал. Он бросился вон из класса. Лист под номером шесть и надписью «Хвостов переулок, убежище престарелых воинов…» поднял секретарь с полу.

«Г.И.Х.С.Б.п.н.

Стал зависим от “снов”, хотя уверенно отличаю обычный сон от видений. Видения столь потрясающи и реальны, что нечто азартное во мне (никогда прежде не знавал за собой азарта) подначивает узнать будущее, требует, призывает. Видеть будущее – редкий дар особых людей, каковым я не обладаю, но вот оснащен им как трубой перископа по милости пришельцев-монахов – Хранителей. Водят они меня по не проясненному прошлому и по смутному будущему. Фрагменты чужой жизни показаны мне с той явственностью, с какою, представьте, нынче проживаем мы свою реальную жизнь.

Одним днем начала осени мы с монахами находились во Дворце одни: ни князя, ни княгини, ни слуг – странное состояние покинутости. То видение казалось выдающимся тем, что оторвали меня от работы не как обычно ночью, а под утро, когда я собирался вздремнуть перед дорогой домой. Монахи провели меня в розовую картинную галерею ближе к Белоколонному залу. Там мне позволили присесть на стул в простенке, сами же проводники стояли неутомимо. Мы кого-то ждали. Кого? Я опасался появления княгини и с содроганием представлял себе гнев при виде секретаря, сидящего на стульчике под ее предками на живописных полотнах.